Глава двадцатая: Санни

Линии на экране ложатся криво. Бесит — словами не передать.

Я стираю очередной штрих, оставляя светло-серый виртуальный холст девственно чистым. Пытаюсь сосредоточиться на эскизе оверсайз-пиджака со структурированными мужскими плечами — по задумке, он будет из плотной шерсти, с графичными линиями силуэта и лаконичной металлической фурнитурой. Немного перебор с брутальностью, возможно, но в последнее время мне хочется сочетать острые линии и четкие углы — с холодным металлом и жесткой тканью.

Я даже примерно догадываюсь, из чего выросло это «альтернативное видение», но в эту минуту отмахиваюсь от глубокого самоанализа и пытаюсь снова взяться за дело.

Стилус летает по экрану, чертит линии, а мой взгляд то и дело переключается то на телефон, то на электронные часы на большой стальной дверце холодильника. Двенадцать ночи, час ночи, начало второго.

Ловлю себя на том, что грызу пластиковый кончик белого «карандаша» — и снова к чертовой матери стираю то, над чем корпела последние полтора часа, потому что полученный силуэт выглядит плоско, мягко и…

Черт, боже, я сейчас просто с ума сойду!

Странно, но хоть между мной и Аггером много километров, последнее, что меня волнует — изменяет ли он мне. Таких мыслей в голове нет совсем. Может быть, слишком самонадеянно, но я даже не думаю ничего такого. Зато ужасно, до боли в сердце беспокоит, что может быть, прямо сейчас, он снова рискует жизнью. Снова где-то истекает кровью, а я здесь… и могу снова ничего не узнать, и потерять его… просто так.

Страх медленно, по капле выцеживает из меня все запасы самообладания.

Я как никогда близка к тому, чтобы как Гарм усесться возле двери и гипнотизировать ее взглядом, в надежде, что это сработает. С каждой минутой, пока время неумолимо подбираться к двум часам ночи, мой пульс начинает колотиться быстрее.

Когда на электронных часах высвечивается «02:00» это почему-то действует на меня словно особенный цифровой код, вдребезги разбивающий уже давно покрытую трещинами плотину терпения. Я хватаю телефон, пальцы яростно тыкают в виртуальные кнопки — то злые смайлики, то неприятные слова, то…

Тишину лофта разрушает металлический щелчок дверного замка.

Все. Дыхание — стоп. Сердце бьется прямо в горле.

Я еще толком не успеваю выдохнуть — а Гарм уже вылетает из спальни, радостно поскуливая и цокая когтями по полу. Внутри я чувствую себя примерно так же, только может быть, маленькой болонкой. И поэтому — вредно остаюсь сидеть на месте, хотя сидушка высокого барного стула ощущается под задницей, как раскаленная сковородка.

Приехал.

Прислушиваюсь, как что-то говорит Гарму, как шелестят то ли пакеты, то ли его шаги. И как квартира моментально наполняется смесью запахов соли, прибоя, табака и, едва уловимо, роз. Я подношу кончик стилуса к губам, прикусывая его, чтобы сдержать улыбку. Безумно, до крика хочется сорваться следом за собакой, вцепиться в его рубашку, зарыться носом в шею и просто дышать им, пока не лопнут легкие.

Но я какого-то хрена продолжаю изображать ледяную королеву, занятую великим искусством.

Аггер заходит — я слышу его шаги за спиной и ловлю отражение в глянцевой стеклянной дверце духовки. Он выглядит… уставшим, идет чуть тяжелее, чем ходит обычно. В одной руке — огромный пакет и еще более огромный крафтовый пакет, во второй — что-то действительно огромное, похожее на подушку, размером примерно в половину его роста. И еще кожаная дорожная сумка — ее Аггер сразу стряхивает на пол.

Куда-то на кресло кладет вот то — огромное, темно-синее и, кажется, улыбающееся.

Шаги подбираются ко мне со спины.

Я задерживаю дыхание, хоть стараюсь быть естественной, и даже что-то черчу на экране, хоть это выглядит хуже, чем первые Ромкины каракули.

В ноздри просачивается аромат чего-то горячего и терпкого, особенного. Только его.

Еще шаг — и близкое присутствие самого охуенного мужчины в мире обжигает мои едва прикрытые топом лопатки раскаленным теплом.

Передо мной на столешницу падает огромный букет завернутых в лаконичную газетную бумагу карамельных кустовых роз — влажные бутоны выглядят такими свежими, словно их только что срезали. В третьем часу ночи?

Я трогаю их кончиками пальцев, чувствуя, как под кожей растекается концентрированное счастье. Если сейчас он вдруг схватит меня и заставит смотреть на него — в моих глазах будет прямая трансляция щенячьей любви.

— Привет. — Тяжелые горячие ладони ложатся мне на талию, мгновенно сминают шелк топа.

Я прикусываю губы, чтобы не потребовать запустить пальцы сразу под ткань.

Но все равно немного подаюсь назад, намекая.

— Ты время вообще видел? — ворчу, но по ощущениям, этот звук похож на мурчание течной кошки. Хотя примерно так я себя и ощущаю.

— Спешил изо всех сил. — Он подается ближе, прижимается грудью к моей спине. Никакая ткань не в состоянии скрыть силу и рельеф каменных мышц, об которые я с наслаждением трусь. Аггер наклоняется ниже, утыкается носом в мою шею, прямо за ухом. Жесткая щетина приятно царапает кожу, вызывая лавину сладких волн, скатывающихся по животу — к бедрам. — Ру где?

— Спит, — едва нахожу в себе силы выдавить это слово. Голос дрожит, выдавая меня с потрохами. Пальцем показываю на экран стоящей рядом видеоняни — маленькая зеленая лампочка спокойно мигает, транслируя серую картинку спящего Ромки.

— Хорошо, — выдыхает мне в ухо Гестапо.

Пальцы на моей талии сжимаются сильнее, слегка приподнимая меня над стулом и вынуждая прогнуться в пояснице. Я сглатываю, чувствуя, как к ягодицам прижимается ощутимый даже через ткань брюк каменный член. Мягко движется, надавливая на крестец.

Я настолько соскучилась за этих два бесконечно длинных дня, что плавлюсь даже от этой крохотной дозы удовольствия — стону и запрокидываю голову ему на плечо.

Еще минута — и… просто расплавлюсь.

Превращусь в ванильную лужу в его руках, растекусь и начну умолять меня трахнуть.

Голос разума медленно, на треть громкости, все-таки встревает в молчаливый разговор наших тел.

— Подожди… — Упираюсь локтями в аггерскую грудь, пытаясь отстраниться. — Саш, стоп. Стоп. Сначала… мы обсудим… правила.

Он замирает. Пропитанное крепким кофе и сигаретой дыхание становится прерывистым.

Еще несколько секунд татуированные руки держат меня железной хваткой, а потом, в унисон с низким рокочущим смешком в затылок, отпускают. Этот звук вибрирует в моих ребрах, немного скрашивая неприятное ощущение потери.

— Правила… прости что забыл. — Он все-таки снова берет меня за талию, но на этот раз — чтобы приподнять — и пересадить лицом к себе. Упирается ладонями в столешницу по обе стороны от моего тела, нависает сверху. В глазах — темные дурные искры и обещание. — Хорошо, Соска, но можно мне сначала в душ? Пыльный с дороги.

Я делаю вид, что мой взгляд сразу же перемещается на огромный бумажный пакет.

Аггер посмеивается, пока идет в ванную, на ходу стаскивая рубашку, давая полюбоваться игрой мышц под покрытой шрамами и татуировками кожей.

— И, Соска… если я вернусь и тебя здесь не будет — про секс со мной можешь забыть, — небрежно бросает через плечо, сопровождая слова металлическим звяканьем ремня и характерным звуком расстегнутой молнии.

Вот же сволочь!

Чтобы хоть как-то занять бесконечное ожидание, распаковываю букет, скрупулезно подрезаю кончики и ставлю цветы в воду. Это все равно не сильно помогает вытравить из головы ощущения упирающегося в ягодицы члена, а тем более — не дает собрать мысли перед важным разговором. Я только сейчас до конца осознаю, насколько хреновая это была идея — обсуждать наши правила в третьем часу ночи, особенно, когда у меня жуткий недотрах.

Когда шум воды затихает и раздаются звуки шагов, я нервно сглатываю и одергиваю топ и шорты, хотя это все равно, что прикрываться пресловутым фиговым листком.

Аггер возвращается на кухню. На нем только темные свободные домашние штаны, висящие так низко на бедрах, что если бы под ними было белье — это невозможно было бы не заметить. Но… нет, он определенно решил обойтись без трусов. И этот маленький факт заставляет меня всерьез пересмотреть несколько пунктов предстоящего обсуждения — так ли они важны, чтобы тратить на них драгоценное время?

Снова, как в первый раз, отчаянно залипаю на широкие плечи, перетекающие на спину татуировки, рельефный пресс и страшные, гладкие шрамы. Он выглядит, как хищник в естественной среде обитания. Настоящий. Живой. Пахнущий свежим гелем для душа и самцом, по которому я хочу размазаться тонким сладким слоем.

Но вторая извилина не дремлет и кое-как запускает остановившийся мозг. Заставляет вспомнить о важном. Воображаю себя не Анастэйшей в красной комнате, а каким-нибудь Киану Ривзом на переговорах с Дьяволом. Маленькая деталь — внутри я все та же безобразно потекшая по нему сучка.

Аггер берет бутылку с водой и садится напротив. Между нами вроде бы массивная столешница, но из-за висящего напряжение кажется, что он легко может смять ее, словно лист бумаги. Он медленно пьет, не сводя с меня прозрачно-ледяных глаз.

— Я весь внимание, — лениво кивает, приглашая к разговору.

А у меня язык к нёбу прилип, потому что все это время я как зачарованная пялилась на движения его кадыка, и воображала, как прикушу тонкую колючую кожу над ним, и какой она будет на вкус.

— Итак, правила, — с огромным трудом прихожу в себя, и мой голос звучит на удивление твердо. — Первое — у нас просто секс для... общего хорошего самочувствия. Никаких обязательств, никаких претензий на мою свободу и никаких разговоров о совместном будущем.

— А что насчет претензий на мою свободу? — ловко подсекает Аггер.

— Что? В смысле? — я не сразу соображаю, о какой такой «его свободе» идет речь. Только наткнувшись на ироничную ухмылку и немного отмотав в памяти собственные слова, понимаю, что прозвучало и правда несколько… несправедливо. — Пока ты трахаешь меня — ты не трехаешь никого. Что непонятно?

— Очень великодушно, — продолжает ёрничать.

Молодец, Санни, ты запорола абсолютно все в первом же предложении.

— Второе, — вздергиваю подбородок, — мы спим раздельно. Если тебе неудобно спать на диване, можем спать в кровати по очереди.

Аггер снова пьет, медленно облизывает губы и морщится, все еще снисходительно улыбаясь.

— Спим раздельно? — переадресовывает обратно мои же слова, складывая губы в опасную усмешку. — Санни, прости, но ты придумала какую-то херню. Я не собираюсь бегать к тебе и от тебя, как малолетний дрочер. И засыпать я хочу, чувствуя твою задницу у себя под боком.

— Или так, или вообще никак. — Я упрямо сжимаю пальцы в кулаки.

Если мы еще хотя бы раз заснем в обнимку — мне официально хана.

Я потом просто не смогу от него отлипнуть.

Уже сейчас мне это максимально сложно.

— Ты предохраняешься, Аггер — это третье. Никаких «забыл».

Вместо ответа он достает из кармана штанов квадратик из фольги и хищно зажимает его между зубами.

Он. Просто. Охуенный.

Я открываю рот, собираясь выдать еще парочку пунктов про личные границы и… что-то еще, что моментально забываю, потому что голодный взгляд напротив начинает бессовестно меня раздевать — скользит по губам, шее, ключицам, груди…

— Санни, принцесска, ты придумала нежизнеспособную хуйню. — Вот так запросто разбивает то, на чем я собиралась строить основы безопасного для моего сердца взаимодействия.

Аггер поднимается, обходит стол и медленно, хищно, шаг за шагом ко мне приближается.

Я замираю, надеясь, что на этот он закроет мне рот. Изо всех долбаных сил мечтаю, что просто заткнет меня своим языком.

Аггер останавливается вплотную ко мне. Наклоняется, кладет ладони мне на бедра, слегка сдавливая жесткими пальцами чувствительную мягкую кожу. Это ощущается не как боль, а как присвоение.

Его лицо оказывается в паре сантиметров от моего.

Я не задумываюсь о том, что делаю, когда кончиком пальца поглаживаю шрам от пули на его щеке.

— Ты закончила, глумурина? — шепчет прямо мне в губы, заставляя жадно глотать его дыхание. — Потому что прямо сейчас я пиздец как сильно хочу услышать твой скулеж подо мной.

Мой мозг мгновенно отключается.

Внутри взрывается маленькая термоядерная бомбочка, выжигая правила, слова и границы.

Я издаю тихий, прерывистый стон, подаюсь вперед и бросаюсь ему на шею.

Мои пальцы впиваются в его затылок. Волосы — жесткие, короткие и немного влажные — скользят между фалангами. Я буквально запрыгиваю на своего Добермана, обхватив ногами его бедра, и Аггер перехватывает меня на лету. Горячие ладони с огрубевшей кожей врезаются в ягодицы, прижимая так сильно, что я на мгновение теряю дыхание.

Это длиться всего секунду, и я громко протестующе мычу, когда Аггер ссаживает меня на столешницу. Холод мрамора мгновенно обжигает бедра даже через тонкую ткань шорт. От контраста температур под кожей случается какая-то ядерная реакция и мозг окончательно капитулирует, не в силах справиться с холодным камнем снизу и раскаленной тяжестью мужской груди сверху.

Мгновение мы смотрим друг на друга с голодом, синхронно облизывая губы.

Я чуть сильнее царапаю ногтями его затылок. Он чуть сильнее прижимается сверху, вклинивается между моими бедрами, заставляя распахнуться шире.

— Ничего не болит, гламурина? — взгляд на мгновение спускается вниз по моему животу — и снова вверх, как бы намекая, какую именно и где именно боль он имеет виду.

— Откуда ты откопал это словечко, Гестапо? — Я нетерпеливо ёрзаю, потому что его голос и мягкие нотки заботы добавляют в коктейль самый важный и необходимый ингредиент — тотальное чувство безопасности. Моя страховая система гостеприимно включает для него посадочные огни.

— Не знаю, просто взялось откуда-то. — Его губы возле моих. Так близко, что я поддаюсь желанию и мягко дотрагиваюсь своими. Не целую — просто трогаю, наслаждаясь предвкушением. — На вопрос ответь.

— А тебе зачем? — не могу его не дразнить.

— Хочу уже по-взрослому на тебе погонять, — возвращает такой же легкий «чмок» в мои губы.

Я хочу его до безумия, но все равно немного тяну время.

Откидываю голову к плечу, трогаю взглядом его плечи, татуировку кракена на плече, широкую грудь, покрытую шрамами и аккуратными темными волосками. Вспоминаю, как офигенно они щекочут соски, когда Аггер прижимается сверху…

— Что? — Он с тревогой прищуривается.

Я в ответ чуть-чуть сползаю к краю стола, выразительно распахивая бедра на максимальную ширину.

— Можешь не смотреть на спидометр… — говорю шепотом, чувствуя этот момент, как абсолютную свободу.

— Блядь, да, — выдыхает он и впивается в мои губы.

Мы жадно открываем друг другу рты.

Тяжело и рвано дышим.

Случайно сталкиваемся зубами, примешивая в наш поцелуй металлический солоноватый вкус. Кровь и адреналин. Идеально.

Длинные татуированные пальцы ныряют под край моего топа. Скользят по ребрам вверх, заставляя кожу покрываться миллионами колючих мурашек. Аггер тянет ткань вверх — я послушно вскидываю руки, позволяя себя раздеть. Топ летит на пол, я почти уверена, что сегодня уже не буду его искать. Вслед за топом отправляются шорты.

Я сижу на столешнице совершенно голая, с распахнутыми бедрами… и все равно немного краснеющая от того, как аггерский взгляд бессовестно, бесцеремонно меня лапает уже практически везде. Моя грудь часто поднимается и опускается, соски стали такими твердыми, что эта капля боли ощущается подкожно.

Гестапо кладет ладони на мои колени.

Мягко, но уверенно разводит их в стороны.

Я не стеснялась минуту назад, а теперь инстинктивно пытаюсь свести ноги, смущаясь слишком сильного, текучего желания. Он тут же пресекает это движение — сжимает пальцы крепче, фиксируя нужную ему ширину.

— Не закрывайся, Санни, — голос звучит одновременно и как приказ, и как просьба. — Я вылизывал тебя всю, Соска, забыла, м-м-м? Что за стыд?

Это не стыд в том смысле, в котором обычно стесняются нецелованные девочки.

Я просто… все еще немного странно ощущаю свое тело.

Мне все еще страшно, что после родов со мной может быть что-то не так. К этому нет никаких предпосылок, но…

— Эй, смотри на меня. — Аггер прижимается лбом к моему лбу, трется носом об мой нос. — Я хочу тебя так, что просто пиздец. Думаешь, есть хотя бы что-то, что может мне не понравится, если я мысленно уже давно ебу тебя во всех позах?

Ох уж эти грязные словечки, помноженные на хриплый, полный неподдельного желания шепот. Я забрасываю руки ему на плечи и подставляю губы — целуй, бери, делай все что хочешь…

Мы снова сплетаемся языками, на этот раз я запрокидываю голову, даю свои губы, ощущая толчки языка как прелюдию к тому, что скоро будет делать его член между моих ног.

Он разрывает наш поцелуй с восхитительно влажным звуком.

Ведет губами по подбородку, чуть толкает голову назад, чтобы дала доступ к шее, по которой тут же проезжается шершавый горячий язык. И ниже — по ключицам и ямке между ними.

Я скребу ногтями по мрамору, который, кажется, слишком стремительно нагревается под моим раскаленным аггерскими ласками телом.

Колючий подбородок царапает кожу на груди, еще сильнее разгоняя кровь по венам.

Язык влажно очерчивает ареолы — одну, другую, делая их скользкими и мокрыми.

Аггер дует на соски, заставляя их сморщиться и затвердеть, налиться кровью.

Зубами прикусывает у самого основания, втягивает в рот и посасывает.

Я вытягиваюсь, чувствуя сладкий разряд, прокатывающийся по животу прямо к лобку.

— Са-а-аша-а… — тяну его имя, которое сейчас действует, как дополнительный катализатор удовольствия.

Его поцелуи вслед за руками спускаются ниже.

Рот оставляет влажные горячие следы на моих ребрах, скользит по животу — я рефлекторно втягиваю его, концентрируя внутри сразу слишком много тепла. Аггер целует каждый сантиметр, пока я запускаю пальцы ему в волосы, еще не до конца понимая — чтобы сдерживать или чтобы подтолкнуть.

Но он сам спускается ниже — язык дразнит пупок, ладони обхватывают бедра, большими пальцами потирая с внутренней стороны, ближе и ближе к центру, где я уже настолько мокрая, что чувствую это буквально любым случайным движением задницы на столе.

Стыдно — и как же пофигу.

Просто… пусть этот офигенный мужик не останавливается никогда, ни за что.

Его губы оказываются под пупком — прикусывают кожу чуть сильнее, чтобы я вскрикнула и дернулась.

А потом чувствую их уже на лобке.

Замираю, боясь пошевелиться, но все равно разлепляю веки, чтобы посмотреть на широкие татуированные плечи, нахально раздвинувшие мои ноги. И то, с каком жадностью голубые глаза в упор разглядываю серебряную штангу. Она как будто раскаляется под этим взглядом.

В полумраке металл тускло и влажно поблескивает от моего возбуждения.

Аггер медленно проводит кончиком указательного пальца по верхнему шарику, заставляя меня мелко дрожать. Металл скользит по воспаленной коже, передавая каждое микродвижение прямо в клитор.

Это невыносимо классно.

И слишком близко к краю.

Уже сейчас.

— Охуенная игрушка, — мой Доберман наклоняется ближе, обжигая горячим дыханием припухшие от возбуждения половые губы.

Раздвигает мои складки, прикусывает губу — и цыкает, когда снова рефлекторно пытаюсь сжать колени.

Я уже бесстыже теку — влага обильно смазывает тонкие линии татуировок на фалангах.

Белобрысая голова наклоняется ниже, ближе.

Кончик языка касается клитора.

Я едва не взрываюсь.

Крик застревает в горле — душащий и сладкий, полный удовольствия, которого в моей жизни не было слишком долго.

Аггер втягивает в рот чувствительный бугорок вместе с металлическим шариком.

Облизывает.

Язык быстро скользит снизу вверх.

Мягко прихватывает губами нижний шарик, оттягивает — и возбуждение моментально умножается на бесконечность. Сладкие судороги заставляют меня выгнуться, поднять ногу, нащупать пяткой твердое плечо.

Аггер перехватывает мою лодыжку, сжимает, ведет по основанию стопы, продолжая восхитительно дразнить языком.

Мои бедра отрываются от столешницы, двигаются навстречу его лицу.

Прижимаюсь к его рту, умоляя то ли немедленно прекратить эту пытку, то ли требуя еще.

Аггер поднимает взгляд.

Я всхлипываю, отвожу колено в сторону, даю себя как десерт.

— Трахни… меня… языком… — говорят мои губы и по телу растекается тягучее счастье освобождения.

К черту.

В задницу стыд.

У этого мужика охуенный рот — я же помню, знаю.

Боже…

Его не нужно просить дважды.

Язык скользит кругами вокруг входа, проникает внутрь.

Слизывает вытекающую смазку, пока большой палец играет с шариком пирсинга, заставляя меня плавиться и терять контакт с реальностью.

— Пожалуйста… — Я с трудом дышу. — Блядь… я сейчас умру…

Аггер резко поднимается — глаза блестят диким голодным блеском, губы влажные от меня.

Я протягиваю руку, трогаю припухшую кожу пальцами. Собираю свой вкус — и пробую сама.

Мне нравится, как это ощущается.

Господи, я так много всего с ним хочу — восхитительно пошлого, что он, я уверена, мне позволит.

Аггер перехватывает зубами презерватив, рвет фольгу — металлический шорох добивает мои слишком воспаленные от переизбытка чувства нервы.

Достает латекс и быстрыми, отточенными движениями раскатывает его по члену.

Не дает мне опомниться и получше рассмотреть — перехватывает за талию, снимает с мрамора. Разворачивает спиной к себе. Подталкивает встать на колени на барный стул. Как раз идеально ему по росту.

— Наклонись, Соска, — гладит меня вдоль позвоночника, нажимает большими пальцами на поясницу. — Подними задницу. И… держись крепче.

Я беспрекословно подчиняюсь.

Упираюсь ладонями в холодный камень, прогибаясь в спине.

Знаю, что выгляжу сейчас максимально грязной и открытой.

Но чувствую себя невероятно желанной.

Пальцы жестко зарываются в мои волосы, натягивают у корней, заставляя запрокинуть голову и выгнуть спину еще сильнее.

Большая твердая головка давит на вход.

Заставляет подать бедра навстречу, предложить себя.

Но Аггер все равно не торопится — касается медленно и дразняще, трется, размазывая смазку по члену и вокруг.

Сумасшедший жар и каменная эрекция ощущаются даже через латекс, когда он толкается внутрь — неторопливо, но без тормозов.

Это ощущается, как растяжение на грани возможного.

— Блядь… — прерывистое дыхание касается моего затылка. — Точно можно погонять, Соска? Мне пиздец надо.

Вместо ответа я красноречиво толкаю ягодицы ему навстречу.

Прикусываю крик, потому что получается сразу до упора.

До легкой боли от наполненности и пошлого влажного звука, с которым мои складки вжимаются в его лобок.

Во мне как будто не остается свободного пространства.

Аггер обхватывает мои бедра, пальцы впиваются в кожу так сильно, что завтра там точно будут синяки.

Ладонь в моих волосах сминает пряди.

И он «разгоняется».

Быстро.

Жестко.

Ритмично и с оттяжкой, то выскальзывая почти совсем, то снова вгоняя член до самого основания.

Качает бедрами без остановки.

Шлепается в меня, заставляя взвизгивать от острых спазмов вокруг пупка.

Жестко толкает мою голову вниз, чтобы прижалась щекой к столешнице.

Приказывает так и стоять.

Ладони проезжаются по бокам, талии, снова чувствую шершавую грубую кожу на бедрах.

Сжимает и мнет… и медленно раздвигает ягодицы.

Знаю, что смотрит вниз.

Наслаждается, как в меня входит его член — и я снова немного тону в стыде.

— Блядь, ты такая мокрая… — громко и хрипло шепчет. — На яйца мне течешь.

Я начинаю скулить от передоза возбуждения в крови, нервах и голове.

Гладкий мрамор под моими ладонями скользит от пота.

Аггер наклоняется, прижимая член до конца, зажимает мне рот ладонью, гася слишком громкий крик, прикусывает ухо и добивает:

— В следующий раз, Соска… ты кончаешь на мне, а я — в твой рот.

И снова распрямляется, добивая, додалбливая словно куклу.

Глухой шлепающий звук наших тел сводит с ума.

Меня сносит.

Мир вокруг взрывается ослепительными вспышками фейерверков.

Между ног пульсирует — часто и невозможно сильно, сбивая дыхание и сердечный ритм.

Мой оргазм длится как будто вечность, выжимая все силы и еще немного.

Аггер тоже меня догоняет. Толкается уже без четкого ритма, глухо стонет, пока член разбухает во мне, кажется, еще больше.

Кончает так сильно, что я чувствую длинные толчки спермы даже через резинку.

Ладони моментально опускаются мне на талию, подтягивают к себе, опрокидывают спиной на часто вздымающуюся грудь. В волосах немного щекочет горячее прерывистое дыхание, а сердце часто колотится куда-то мне в лопатки.

Мы замираем так на несколько минут.

Выравниваем дыхание, тянемся друг к другу губами — это не очень удобно, но нам нужно обменяться короткими поцелуями и «ты в порядке?» — «я летаю».

Медленно, очень аккуратно Аггер выходит из меня.

Я едва сдерживаю стон разочарования от внезапной пустоты.

Он снимает презерватив, завязывает его и выбрасывает, а затем аккуратно берет меня на руки и несет в спальню. Сказать, что у нас правило не спать в одной постели у меня не получилось бы, даже если бы я хотела — язык не слушается. А правила начнут действовать завтра. Сегодня — не считается.

Я моментально забираюсь на него сверху. Мне нравится, что его кожа под моими пальцами ощущается жесткой и горячей. А мое собственное тело — разгромленным.

Промежность глубоко и приятно ноет.

Кожа покрывается мурашками в том месте, где Аггер проводит по ней ладонями, прижимая к себе чуть крепче, помогая уткнуться носом ему в шею.

— Я аггерозависима, — сонно зеваю, почему-то думая, что говорю что-то очень важное.