Глава двадцать первая: Аггер

В какой-то степени становится уже почти привычным, что мое утро в последнее время всегда начинается одинаково (кроме случаев, когда приходилось уезжать) — пробежка с Гармом в качестве напарника, холодный душ, кофе и завтрак для малого и Санни. Потом — работа, головняк и пиздец, из которого я пока усердно соображаю, как выбраться.

Сегодня не исключение.

Сустав ноет, но я не позволяю себе останавливаться и не смотрю по сторонам, когда мимо пробегает какая-то деваха и я боковым зрением чувствую, что она притормозила где-то за спиной и что-то кричит вслед. Похуй.

— Рядом, парень, — командую Гарму, когда доберман поворачивает морду в сторону бегущей рядом со своей пожилой хозяйкой маленькой собачонки. Знаю, что он не тронет, но по утрам доберман гуляет со мной налегке — без намордника и поводка. Люди по-разному реагируют на такие, скажем прямо, не очень правильные вещи.

Гарм моментально прижимается к моему правому колену. Идеальный пес.

Мы набираем темп на спуске.

Чтобы заглушить боль, впускаю в башку план «отхода», пока еще без четких очертаний, но уже с примерным пониманием, чего я хочу добиться в финале.

Абсолютно легальный кусок логистики — чисто и главное, законно.

Красивый транзит куска «ALG» в… ну, скажем, «ALG Baltic».

Бабло — мое, не отмытое, а почти честно заработанное и спрятанное в такие ебеня, что Волков при всем желании не сможет перекрыть мне доступ. У меня есть несколько месяцев, чтобы перестроить часть потоков, забрать себе только тех клиентов, с которыми я готов работать без костылей.

И часть своей маленькой личной армии я тоже легко могу забрать с собой — у половины мужиков ни семьи, ни детей, а армейское прошлое давно отбило привычку где-то надолго пускать корни.

Но мне все еще нужен адекватный финканал — раз.

И два — железобетонный аргумент для Волкова, чтобы у него на уровне подсознания закрепился условный рефлекс — мою стаю трогать нельзя, и меня трогать нельзя, и вообще, он никогда меня не знал.

Ну а на «десерт» — Евсеев, который снова исчез с радаров.

Сука, кто-то из моих сливает инфу. Если мои догадки верны, и слив идет прямиком в уши полковника — значит, он собирается использовать Евсеева против меня.

И по закону подлости, конечно, на каком-то этапе обязательно что-то пойдет не так, поэтому я сначала отправлю Санни и сына в Ригу, а потом объявлю войну.

Когда возвращаюсь в лофт, взгляд цепляется за обувную полку: рядом с моими «лыжами» — маленькие кроссовки Ромки и туфли Санни, тонкие, в камешках, с огромными объемными бантами. Для прикола равняю их по своей ладони — как будто даже меньше, чем от запястья до кончиков пальцев.

Золушка, блин.

Аккуратно возвращаю туфли на место, заглядываю в комнату и на минуту зависаю, опираясь плечом на дверной косяк, любуюсь своим сонным царством.

Ромка — как всегда на спине, лохматый, со смешными розовыми, чуть помятыми щеками.

Санни — на животе, прикрывшись пледом в районе ягодиц. Голая.

Трахательная.

Я прикусываю губу, пытаясь поймать на коже остатки ее вкуса.

Если бы не спящий в паре метров мелкий — повернул бы ее на живот, раздвинул ноги и мягко присунул. Чтобы проснулась от того, как я ее трахаю. Выгнулась, возможно, даже сказала бы по этому поводу что-то вредное — а потом бы уже только стонала в подушку и просила еще…

Лофт, конечно, в этом плане для семьи не подходит совсем.

Нужно нормальный дом купить, кстати.

Чтобы ей было чем в Риге заниматься и не грузить голову, пока я буду решать вопросы здесь.

Когда погибли мои родители, я стал сиротой и перекати-полем в двадцать с небольшим лет. Мысли об оседлой жизни логично не посещали мою голову. Знаю, что многие мои братья по оружию нормально женились и размножались, но также многие потом по синей лавочке каялись, что это пиздец тяжело — когда там не знают, живой ты, неживой или без вести пропавший. А тут — не знаешь, дождутся ли там. Меня вот моя, как я тогда думал, судьба, не дождалась, а после этого я больше и не пытался.

Санни поменяла все — сначала, когда я в нее жестко влип, потом — когда я влип еще жестче, уже в них с Ромкой. Четыре года назад я думал, что закопал свое сердце и дурные фантазии о свободе и спокойной жизни в гравий под особняком Захарова, а теперь в паре метров от меня спит любимая женщина и сопит мой маленький гном, и я все — плавлюсь, как сырок.

И как-то по-другому свою жизнь уже не представляю. Не хочу даже пытаться.

В ванную приходится загонять себя чуть ли не пинками.

На ходу стягиваю мокрую от пота футболку, швыряю ее в корзину и шагаю под душ.

Включаю воду на максимум, намыливаюсь, потому что на коже как будто до сих пор ощущается вчерашний дым и «грязь», которую я изо всех пытался с себя стереть. Мог бы — снял бы вместе с тонким слоем кожи.

Мышцы постепенно расслабляются.

Просто секс, Соска? Серьезно? Даже не знаю, как тебе сказать, но когда ты поворачиваешься во сне, ты берешь мои руки и тянешь за собой, чтобы обнимал. И ворчишь, когда ненадолго ухожу.

Смешная и капризная.

Колючая.

Еще более желанна, чем раньше, хотя, куда еще больше?

Я выключаю воду, провожу ладонями по лицу, стирая капли, и тянусь за полотенцем.

Тихий щелчок двери заставляет повернуть голову на звук.

Санни заходит в ванную — заспанная, взъерошенная. Волосы кое-как собраны на макушке резинкой с огромным красным бантом, как у Минни Маус, редкие непослушные пряди змейками вьются у висков и шеи. Бретели ультракороткой ночнушки такие тонкие, что вообще непонятно, как удерживают ткань на хрупких плечах. И конечно, под всем этим — абсолютно ничего. Сквозь легкую ткань отчетливо угадываются очертания маленькой сочной груди с твердыми, напряженными от утренней прохлады сосками.

Санни застывает на пороге, подогнув под себя пальцы босых ног.

Ставит видеоняню на тумбу возле раковины.

Немая сцена

Я стою перед ней.

Полностью голый и мокрый.

И прикрываться, блядь, даже не собираюсь. Мне слишком нравится, как ярче вспыхивает зелень ее глаз, и как вслед за этим взгляд медленно, голодно скользит по моему телу вниз.

Останавливается на моем стояке.

У меня на нее круглосуточный, каменный рефлекс. Стоит Санни просто появиться в поле зрения — и все, мой хваленый контроль летит к чертям.

Тяжелая головка члена подрагивает в такт ударам моего сердца — тоже немного учащенным.

Санни судорожно сглатывает. На скулах мгновенно вспыхивает пунцовый румянец, хотя она старательно делает вид, что ничего такого не происходит.

— То, что мы спали эту ночь вместе — последнее исключение из правил, Аггер.

Я лениво улыбаюсь. Нагло. Нахально.

Медленно, давая ей возможность рассмотреть каждый сантиметр моего тела, опираюсь спиной на стену. Смахиваю воду с волос и расслабляюсь.

Давай еще раз поговорим о правилах, принцесса. Например — спим вместе, живем вместе, Ромку воспитываем тоже вместе. Остальное — такая хуета, ну серьезно?

— Доброе утро, Соска. Иди ко мне — хочу проверить, как сегодня твой пирсинг будет реагировать на мой язык.

Шах и мат.

Она снова краснеет — не знаю, откуда это, раньше не была такой стеснительной.

Но мне даже нравится — появилось дурное особенное удовольствие добираться до тех вещей, которые заставляют ее смущаться, дразнить и покусывать.

Санни делает пару шагов вперед, щурится, явно собираясь высказать мне то, что не успела вчера. У нее, судя по первоначальному настрою, был солидный список.

Мой буквально торчащий у нее перед носом член делает свое грязное дело — заставляет ее забыться и потерять львиную долю концентрации. Теперь Санни приходится смотреть и на меня, и на дверь, и на видеоняню. И еще контролировать желание.

Закономерно, что короткий молниеносный выпад в ее сторону она не замечает. Просто не успевает.

Только слабо вскрикивает, когда ладонь врезается ей в талию.

Рывок — и Санни впечатывается в мою грудь. Холодный шелк моментально намокает от воды на моем теле, становясь почти прозрачным.

— Аггер…! — Зеленые глаза простреливают насквозь — злостью, капризами, желанием. Прерывистое дыхание с запахом ее сна и ванили, щекочет мои губы, потому что я сам тянусь для поцелуя. — Я, блин, зубы не почистила еще…! Ну, Са-а-а-аш…

— Да похуй, — прижимаю ее к себе, пальцами поддеваю подбородок выше, заставляю тянуться на носочках — так она обязательно потеряет равновесие и шлепнется мне на грудь.

— Пусти… — мычит она скорее для вида, слабо упираясь ладонями в мои плечи. Тонкие пальцы царапают татухи, но в этом движении — ноль силы. В учащенном пульсе, как сигнал Морзе, стучит сумасшедшая тактильная жажда, когда ее бедра инстинктивно жмутся к моему паху, ловя твердость члена через мокрый шелк.

— Херовый протест, Соска, — прикусываю ее нижнюю губу. — Течешь уже, м-м-м?

— Ой, заткнись, — огрызается эта вредина и подставляет губы.

Я жадно и с голодом ее целую.

Проникаю языком внутрь, вылизываю ее влагу — у Соски во рту и правда немного сонный, тягучий вкус. Классный, заставляющий пофантазировать, как охуенно будет в конце концов поставить ее на колени и трахнуть в рот.

Кажется, где-то в этом моменте делаю то, что со мной случается крайне редко — тихо стону.

Санни отзывается похожим урчанием, обвивает мою шею тонкими руками, тянется еще выше на носочках, становясь так близко и так опасно балансируя с равновесием, что мои ладони рефлекторно хватают ее за бедра.

Тянут верх, заставляя обнять меня ногами.

Ее ночнушка задирается до талии, по моему животу скользит влажная горячая плоть.

Я дурею — раскачиваю ее верх вниз, чтобы терлась об меня лобком и той охуенной серебряной штукой в нем. Санни стонет — а потом слегка откидывается назад, доверяя и зная, что удержу ее в любом случае и в любой позе. Теперь между нами такой угол, что я вижу, как припухшие от возбуждения складки оставляют на моей коже тягучие следы смазки, а шарик штанги перекатывается в миллиметре над ее клитором.

Блядь, охуенная картинка.

Я готов вставить ей прямо сейчас.

Чувствую, что от остроты этой потребности член, наливаясь до предела, пульсирует.

Резкий, металлический треск из динамика видеоняни разрезает тишину ванной и заставляет меня буквально замереть, как в долбаной детской игре.

— Ма-а-ама? — заспанный, тонкий голос Ромки звучит настолько отчетливо, что я трусливо — да, блядь, именно так! — кошусь на дверь. Но нет, там заперто.

А к шепоту и хныканью Ромки добавляются шорох одеяла и цокот собачьих когтей.

Глаза Соски в панике распахиваются, а потом она резко упирается ладонями мне в грудь, буквально выталкивая себя из моих объятий. Соскальзывает на пол, тяжело и учащенно дыша. Обреченно стонет, глядя на себя сверху вниз — пижама намокла настолько сильно, что почти ничего не скрывает.

А меня, после того, как разбилась первая паника, тянет поржать.

Кашляю, пряча лезущий наружу смешок. Неудовлетворенный стояк болезненно пульсирует внизу живота — с таким количеством обломов на тему секса, член точно объявит мне забастовку.

— Прелести родительства, — ворчит Санни, стреляя в меня одновременно капризным и жадным взглядом.

— Да, нужно трахаться энергичнее, — все-таки смеюсь, хватаю ее за руку и резко меняю нас местами. Нарочно звонко чмокаю в щеку, где у нее до сих пор горит румянец.

— Иди к сыну, Аггер, — она тычет локтем мне в бок, заставляя в шутку согнуться, как от острой боли. — Ты обещал ему подарки и кашу. А я… мне нужен прохладный душ.

Я усмехаюсь, быстро натягиваю боксеры и шорты.

Но все равно не могу уйти без последнего взгляда на нее.

И… это хреновая идея, потому что что Санни уже разделась и встала под душ.

Голая, такая охуенная. И ручейки воды стекают по ее твердым соскам вниз по животу, ныряя между ног — даже с расстояния вижу, что она возбужденная и неудовлетворенная.

Бля-я-я-ядь…!

— Соска?

— Что? — стреляет в меня полыхающими от голода зелеными глазами.

— У меня такая порнуха сейчас в голове с твоим участием… — Я даже не пытаюсь скрыть свои далекоидущие планы. И множество… гм-м-м… интересных вещей, которые сейчас чуть ли не впервые ловлю в своей голове.

— У меня тоже, Гестапо. — Она поворачивается спиной, нарочно разводя ноги и чуть-чуть оттопыривая задницу. Зыркает через плечо, переступая с ноги на ногу ровно так, чтобы ягодицы соблазнительно перекатывались, а вода стекала по внутренней стороне бедер.

— На твоем месте, принцесса, я бы так задницей не разворачивался.

Вместо ответа она швыряет в меня пластиковую розовую банку. Я ловлю ее на лету, подмигиваю и выхожу в спальню, чувствуя, как утренний шторм в моей башке и в трусах сменяется приятным маскулинным азартом.

Правда, все это приходится отложить как минимум до вечера, потому что мои внутренние радары моментально перенастраиваются на другой звук — нетерпеливый шорох в детской кровати.

Подхожу ближе, на ходу встречая прохладный собачий нос, которым Гарм тычется мне в ладонь — рапортует, что за ребенком следил изо всех сил, что все в порядке.

Ромка сидит спиной ко мне, раскинув босые ноги. Взъерошенный, как воробей, мнет маленькую подушку в виде морды аксолотля и сосредоточенно хмурит брови. Но мой следующий шаг уже не остается незамеченным — сын сначала замирает, потом — резко поворачивается и его круглая мордочка буквально взрывается чистым диким восторгом.

— Са-а-ася! — пищит на всю комнату, отбрасывая подушку в сторону. Прыгает на ноги, уцепившись крохотными ладошками за перила кроватки. — Сася!

У меня внутри что-то тяжело, со скрежетом проворачивается, потому что этот детский писк бьет по ушам сильнее, чем взрыв светошумовой гранаты, и на мгновение дезориентирует.

Я подхожу к кроватке, как обычно чувствуя себя каким-то слишком огромным и неуклюжим рядом с Ру. Пальцы предательски подрагивают, когда опускаю ладони и беру его подмышками, потому что он очень маленький и легкий, и теплый после сна.

Поднимаю Ромку в воздух, контролируя каждое движение. Я не трогал его всего два дня, но руки ощущаются грубыми железными рычагами, которые страшно слишком сильно сжать, чтобы не сделать ему больно. Ру моментально обвивает мою шею, утыкается носом прямо под челюсть, туда, где на коже пульсирует сонная артерия.

От него привычно пахнет детским мылом и спокойным сном, и тем, ради чего я нахрен разорву любое живое и неживое существо, которое хотя бы посмеет подумать, чтобы причинить ему боль.

— Доброе утро, совенок, — дышу ему в макушку. Кажется, что голос от перенапряжения звучит слишком жестко, но малой только крепче вжимается мне в плечо.

— Ты не уедесь больсе, Сася? — слышу жалобный писк.

— Неа. — Точно не сегодня. — Хочешь посмотреть на рыбу?

— Да! — Ромка тут же начинает подпрыгивать в моих руках как пружина. — Она боль-са-я?

— Большая, — мягко поправляю, стараясь делать это так, как обычно делает Санни. У нее в этом опыта явно больше, так что я не стесняясь заимствую у нее некоторые «педагогические наработки». — Только потом сразу умываться и чистить зубы, идет?

Ру серьезно кивает и уже нетерпеливо тянется в сторону гостиной.

Гарм идет за нами, выпрашивая почесывание за ухом.

Плюшевая рыба, которую я привез, на ценнике называлась «скатом», но если покопаться в моих золотомедальных школьных знаниях, то судя по плавникам впереди, это все-таки морской дьявол. Мне чисто визуально его морда и размер понравились больше, потому что эта штука реально что-то среднее между матрасом и подушкой. В магазине битый час распинались, что игрушка сшита из какого-то экологического и гипоаллергенного материала. Это тоже было важно. На всякий пожарный.

И вот сейчас эта темно-синяя в белых пятнах хреновина занимает половину моего здоровенного дивана и смотрит на Ромку смешно выпученными глазами. Кажется, вот-вот — и начнет шевелить хвостом.

У Ромки буквально перехватывает дыхание, а глаза округляются до размеров пятикопеечных монет.

— О-о-о-ой! — От того, как смешно складывая ладошки у груди в своем любимом жесте восторга, у меня предательски щекочет за ребрами. — О-о-ой!

Начинает возиться на руках, требуя немедленно спустить его на пол.

И как только получает свободу — тут же тянет ската на себя.

Успеваю подстраховать мелкого от падения, и организовываю мягкую посадку на пятую точку. Правда, всего на секунду, потому что он тут же наваливается на плюшевую спину, безуспешно пытаясь обхватить ската руками.

— Боль-со-о-ой! — громко и заливисто смеется.

А у меня от этого зрелища внутри непривычно, даже немного пугающе тепло. Я бы ему все на свете игрушки притащил — только бы всегда был таким счастливым и беззаботным как сейчас.

Гарм подходит ближе, осторожно обнюхивает плюшевую голову нового обитателя нашего лофта, не находит ничего подозрительно и мягко фыркнув, ложится рядом с Ромкой.

Полная идиллия.

Тотальный эмоциональный кайф.

Санни появляется в гостиной через пять минут — в шортах, которые настолько короткие, что я даже не сразу замечаю их под подолом своей черной футболки. Судя по количеству ее вещей, которые нагло вытесняют с полок мои шмотки, мои футболки она носит просто так. Хочу верить, что ради нашего взаимного удовольствия. Никогда не думал, что сексуальнее любого на свете белья может быть моя мелкая зараза в безразмерной футболке, в которой даже очертания ее тела угадываются с трудом.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь успокоить еще не до конца остывшую потребность заняться с ней сексом. Кажется, шутки про то, что у молодых родителей на секс есть примерно две минуты в день — нихрена не шутки.

Мы с Санни ловим взгляды друг друга.

Я смотрю чуть вздернув бровь, шаря по ее телу под футболкой — благо, память у меня отличная, я даже помню где у не самые крошечные родинки.

Она — чуть прикусив губу, мимолетно скользнув улыбкой по моей груди, животу и…

Краснеет, отворачивается и суетливо скручивает влажные волосы в пучок на макушке.

Вспоминает вчерашнее — и на закуску — утреннее. Сто процентов вспоминает.

Мы не стоим близко, но напряжение между нами все равно густеет со скоростью звука.

Мне нравится, как она возбуждается — начинает дышать чаще, облизывать губы, переступать с ноги на ногу, пытаясь сжать бедра.

— У кого-то прогрессирует гигантомания, — для дела ворчит Санни, хотя я вижу, что качающийся на безразмерной рыбине Ру заставляет ее улыбаться. — Куда мы денем этого монстра, Аггер?

— Разберемся. Места много. — Я подхожу ближе, перехватываю Ромку поперек живота. Мелкий весело хохочет, болтая ногами в воздухе, но все равно крепко держит плюшевый рыбий хвост. — Так, Роман Александрович, а теперь курс на ванную. Помнишь?

— Да! — И тут же пытается выкрутится, очень серьезно требуя: — Я сам!

— Конечно, сам, — снова ставлю его на пол и тихонько ржу, когда Ромка, не отказавшись от своей идеи, упрямо тащит ската в ванну.

Гарм, вздохнув почти по-человечески, идет за ним и страхует, когда мелкий под тяжестью своей ноши едва не заваливается на бок.

Я пользуюсь моментом — делаю шаг и задерживаюсь возле Санни.

Немного нависаю над ней, когда пытается сбежать к кофемашине.

— Он теперь с этим плюшевым чудовищем будет не разлей вода, — Соска прищелкивает языком. — Ты его балуешь.

— Ты против? — Поддаюсь импульсу и мягко, слегка касаясь щеки и виска, убираю ей за ухо выпавшую прядь. Санни не отшатывается — наоборот, довольно, по-кошачьи жмурится.

— Нет, — отвечает, чуть запрокинув назад голову, подставляя губы как будто нарочно, прекрасно зная, что я не трону, иначе просто не смогу оторваться. — У тебя хорошо получается.

— Ну, раз я молодец, тогда предлагаю такой план — сегодня воскресенье, поэтому я забираю Ромку и Гарма на весь день. Мы гуляем, ты — занимаешься чем-нибудь женским. А вечером поужинаем.

Она ненадолго замирает, явно придирчиво прокручивая мои слова.

На целый день я мелкого еще не забирал — для нее это ощутимое испытание

Для меня, если честно, тоже, но как бы сильно мне не нравилось его восторженное «Сася», вопрос с «папой» пора решить.

— Сходи на массаж, в СПА, я не знаю, — прядь снова выползает из-за ее уха, и я снова закладываю ее обратно. — Накрути себе волосы — мне нравится.

В зеленых глазах все равно плещется растерянность и легкая паника.

— Мне кажется, — намекаю на причину этого решения, — нам с Ромкой нужно обсудить один важный вопрос.

Она вздыхает и сделав шаг вперед, упирается лбом мне в грудь.

— Уверен? Точно не нужна я рядом? Он, конечно, идеальный ребенок, но иногда бывает очень капризным.

— Санни… — Кладу ладонь ей на затылок. Пальцы зарываются в шелковистые пряди, слегка надавливают, чтобы подняла голову и посмотрела мне в глаза. — Я три года пропустил. Дай мне побыть его отцом. Все будет хорошо.

Готов поспорить, что в эту минуту она не думает ни о своих правилах, ни о попытках эмоционально от меня отгородиться. Мы сейчас как будто поймали одну волну — и комфортно на ней сосуществуем.

Санни сглатывает и уступая, медленно кивает. Мое «все будет хорошо» до сих пор имеет вес, даже после того дерьма, через которое нам пришлось пройти.

— Ладно, Аггер, — порывисто целует меня куда-то в подбородок и отступает на расстояние, откуда смотрит уже привычно задиристым взглядом, — но если он будет плакать…

— Не будет.

— И кстати, Гестапо… — Она еще ничего не сказала, но я уже заранее знаю, что сейчас вынесет мне мозг в самом, блядь, классном смысле этого слова. — Я надеюсь, вечером мы еще раз проверим реакцию моего пирсинга на твой язык. А то знаешь… не распробовала.

Вот засранка!

Через полчаса мы с Ромкой и Гармом грузимся в тачку.

Перед уходом слышал, как бронировала себе СПА, но все равно выскочила нас проводить, и расцеловала всех по очереди, даже добермана. Попыталась забрать у Ромки рыбу, которую он, ожидаемо, придумал тащить с собой, но куда там. Прислала мне вдогонку СМС-ку, что если я не придумаю, как переключить его интерес — так и придется везде таскаться со скатом.

Я фиксирую мелкого в детском кресле на заднем сиденье, рядом разваливается Гарм, изредка поглядывая то на мой затылок, то на дорогу через окно. Скат — на переднем пассажирском, я даже на полном серьезе его пристегнул, чтобы мелкий видел.

— Пар-р-ро-о-воз! — восторженно вопит мелкий, когда проезжаем под аркой старого железнодорожного моста.

Ромка комментирует абсолютно все, что видит.

На ходу придумывает какие-то истории и улыбается мне в зеркало заднего вида, пока я расслабленно выруливаю на Тарковского. Там вроде как одно из самых лучших ПП-кафе с закрытой верандой, большим детским меню и отсутствием всяких аллергенов.

У Ромки аллергия на кунжут.

Привет, гены, которые передали сыну не только мой цвет волос и цвет глаз, но и пищевые особенности.

У нас маленький угловой столик на веранде, рядом с зарослями дикого винограда. Гарм послушно укладывается под стол, заняв почти все свободное пространство, а для Ромки приносят детский высокий стул. Ему даже дают маленькое заламинированное детское меню — читать Ру его, конечно, не сможет, но сам факт ему явно нравится.

Ну и рыбина, разумеется, тоже с нами, и я даже не знаю, кто больше привлекает внимание — здоровенный пес, вечно смеющийся Ромка или эта плюшевая хрень.

После короткого разговора с официанткой беру ему овсянку, сырники с черничным соусом и чай, себе по классике — курицу, омлет, гренки и черный кофе.

Ест Ру сам, насколько у него получается, хотя я аккуратно между делом вмешиваюсь и помогаю ему расправиться сначала с кашей, а потом — разрезаю сырники на более удобные кусочки. Делаю Санни пару фоток и видео — как сын сосредоточено накалывает сырник на детскую безопасную вилку, как потом отправляет его в рот и как мы вместе, попробовав джем, фоткаемся для нее с фиолетовыми языками.

Санни через пять минут присылает фото себя с чем-то ярко-зеленым на лице и оранжевым под глазами.

Хорошо, что кофе я успеваю глотнуть за секунду до, а то бы точно подавился.

Ловлю себя на мысли, что никогда не думал, что буду вот так сидеть в семейном кафе, вытирать салфеткой нос трехлетнему пацану и чувствовать себя на своем месте. Вся прошлая жизнь — окопы, спецоперации, логистические схемы, портовые разборки — сейчас кажется бессмысленным шумом. А настоящая — здесь, в этом забавном белобрысом вихре, который смеется, когда Гарм с удовольствием подбирает кусок только что шлепнувшегося с Ромкиной вилки сырника.

Когда Ромкина болтовня потихоньку — не без моей помощи — подбирается к «важной теме», я все-таки слегка, совсем немного очкую.

— И что сказал Егор? — подталкиваю его продолжать, когда Ру запинается, пересказывая разговор про «чей папа круче».

— Что его папа… — Ромка запинается — и мое сердце вместе с ним. — Что его папа… самый сильный и очень… о-о-о-очень больсой.

— Для него, наверное, так и есть, — стараюсь не говорить слишком сложно.

— Сася…? — Большие голубые глаза смотрят на меня с легким напряжением. — А ты хочесь быть… моим папой?

Мир вокруг стремительно затыкается. Шум с улицы, сигналы машин, музыка из динамиков кафе — все словно выкручивают на минимальную громкость. Остается только этот белобрысый гном напротив и самый важный вопрос в моей жизни.

Я медленно выдыхаю.

Сердце тяжело медленно лупит в диафрагму.

Наклоняюсь ближе к нему, опираясь локтями о деревянную столешницу.

Мои огромные татуированные руки кажутся почти черными на фоне его светлой, покрытой веснушками Санни коже.

— Ру, слушай… — Блядь, язык становится как деревянный. Почему-то когда представлял, как буду это говорить, казалось проще. А сейчас реально легкая паника, что могу ляпнуть что-то не то, сказать не так или не теми словами. — Я и так твой… папа.

— О-о-ой, — Ромка моргает, переваривая. Сейчас очень сильно похож на Санни, когда она так же замирает, впитывая что-то важное. — А где ты… был?

В горле встает сухой ком.

Как объяснить трехлетнему ребенку, что его отец валялся в коме с простреленной грудью, а потом разгребал бандитское дерьмо, потому что был уверен, что никому в этом мире больше не нужен и не важен? Никак.

— Была сложная работа, Ру, — голос ломается. Первый раз за кучу лет, реально слегка дрожит. — Очень длинная командировка. Я не мог вернуться раньше. Мне очень жаль, что меня не было рядом так долго. Я бы очень хотел, чтобы все было иначе, честное слов.

— Настоясий папа?

— Да, самый настоящий. — Показываю на свои и на его волосы. — Одинаковые, видишь?

Мелкий трогает себя за челку, очень сосредоточенно подводит глаза вверх, пытаясь рассмотреть, потом — так же долго на меня. Наверное, в его маленькой голове перестраиваются целые Галактики.

А потом резко подается вперед, едва не переворачивая тарелку.

Я так же резко тянусь навстречу, вынимаю его из стульчика и крепко прижимаю к себе, пока он жмурится и изо всех сил обхватывает меня за шею.

— О-о-о-ой! — пищит и смешно булькает ртом. — Папа Сася! Я тебя оче-ень о-о-о-очень… люблю!

Сердце беспощадно проламывает грудину.

— Папа! Па-а-а-апа Сася! — выдыхает Ромка это слово с таким восторгом, словно он же его и придумал. — Мо-о-о-ой папа са-а-амый больсой в мире! Да!

И тянет ручки вверх.

Моя душа официально в хлам.

В сопли — но похуй.