Глава двадцать вторая: Санни

Лежа на мягкой кушетке в студии «Лео Бьюти Клуб», уткнувшись лицом в пушистый подголовник, и тихонько плавясь под сильными уверенными пальцами массажистки, я понимаю, насколько сильно мне повезло с мужиком. Буквально каждый раз, когда ладони со знанием дела, необходимым уровнем силы и осторожности, разминают мои мышцы и поясницу, эта мысль расцветает в моем мозгу с новой силой и новыми красками.

Во-первых, потому что иногда я до сих пор фантомно ощущаю под кожей невидимые, но отчетливые отпечатки сильных жестких мужских рук.

Во-вторых, потому что где-то вдалеке, заглушая даже мягкую расслабляющую дзен-музыку, кто-то из клиенток жалуется на мужа, который звонит ей буквально каждые пять минут, потому что не может справиться — та-дам! — с ее маленькой собачкой!

Аггер мне не звонит, но пишет — и не чтобы сбросить бремя отцовства, а потому что держит в курсе дела — они с Ромкой позавтракали, потом пошли гулять в парк, потом заехали домой, сбегали в душ — жара сегодня невыносимая — поспали, а теперь едут на Ромкин урок по боксу, куда я его записала за компанию к детям моих новоиспеченных приятельниц. Иногда Гестапо присылает фотки, иногда — короткие видео. И ни разу во всем этом нет даже намека, что вообще-то насчет целого дня с ребенком он погорячился. И Ру везде выглядит так, словно легко может провести без меня не только этот день, но и следующие. Меня этот факт больше совсем не царапает, потому что… ну какая ревность может быть к его родному отцу?

Аггер не пишет, как прошел разговор, но судя по счастливой Ромкиной мордашке, хорошо.

Нам обоим хорошо рядом с ним.

Настолько классно, что прямо сейчас, вспоминая его запах и ощущение безопасного кольца рук, в которых я спала всю прошлую ночь, заставляют прикусить губы и спрятать в складках махрового полотенца блаженную, совершенно дурацкую улыбку.

Когда речь заходит об Аггере, мыслить рационально у меня совсем не получается, хотя я знаю, что нужно.

Что уже — пора.

Мы живем вместе почти месяц из тех «примерно шести недель» которые должны занять восстановление моих документов. Если Аггер завтра положит на стол наши с Ру паспорта — повода оставаться здесь у нас больше не будет. И… что потом?

Я знаю, что несмотря на кучу неясностей и непонятностей, Аггер не станет увиливать от разговора на тему «а что дальше?», если я его инициирую. Проблема в том, что я сама пока страшно боюсь этого «дальше», потому что не представляю, как буду жить с вечным ожиданием беды. Что даже если мы найдем способ жить на две страны, главного — что он все время рискует жизнью — это никак не меняет.

Что я скажу Ромке, если он однажды не вернется?

Что будет с моим сердцем, если это случится?

Короткая вибрация телефона одновременно с окончанием сеанса массажа дает мне повод переключиться с гнетущих мыслей на более позитивные. В нашем маленьком чате на троих — аншлаг сообщений Юли и Марины. Мои приятельницы, которые привели своих детей бокс, бурно и не особо подбирая выражения, обсуждают «моего медвежонка». Юля спрашивает, почему он не обмотан сигнализацией, как новогодняя елка, Марина пишет «охуенный!» уже третий раз подряд. Я чувствую, как у меня краснеют щеки — от легкой ревности и от осознания, что даже несмотря на отсутствие меня рядом, я знаю — мой Доберман точно не смотрит на других женщин.

«Серьезно, Александра, — пишет Юля, — на него тут абсолютно все пускают слюни!»

«Она тоже», — вдогонку присылает Марина.

Я отправляю смущенный смайлик и перебираюсь из массажного кабинета — в уютное кресло косметолога, где мне делают прохладную тонизирующую маску.

Пока она действует, снова берусь за планшет и стилус, и на этот раз линии ложатся ровно, легко и размашисто. Без заминки, потому что в моей голове существует идеальная зататуированная двухметровая «вешалка», на которой все это смотрится просто офигенно. Секс накануне вечером сработал, как ключ зажигания для моего вдохновения.

Если так пойдет и дальше, то через пару недель у меня будет готова новая коллекция — немного нетипичная в разрезе того, что я делала раньше, более современная и жесткая. Я уже знаю, что пиджаки-оверсайз будут из тяжелой графитовой шерсти, и линия плеча будет неумолимо напоминать разворот одной конкретной широкой спины. И подкладка — обязательно из темно-красного шелка, цвета запекшейся крови. А пуговицы — только под холодное серебро, с легким голубым морозным оттенком.

Я добавляю детали, играю с текстурами, и пальцы на стилусе больше не дрожат.

Я наконец-то воплощаю в своей одежде любовь к мужчине, а не просто шью абстрактную классику.

Около шести вечера, когда я уже сижу на укладке и мастер бережно структурирует кудряшки специальным соляным спреем, телефон на коленях снова коротко жужжит. Но на этот раз там сообщения от Аггера, и несмотря на то, что оно далеко не первое за день, мое сердце все равно реагирует на него как ванильная хлопушка.

D_7.62: Что у тебя еще в планах на сегодня?

Я улыбаюсь своему отражению в зеркале. Кажется, стилистику общения в мессенджерах он менять не собирается — все те же сухие, наглые вопросы.

Я: Почти закончила наводить красоту.

D_7.62: Волосы накрутила?

Я: Увидишь😏

D_7.62: Голодная? Ужинать не раздумала?

Я: Да и нет.

D_7.62: Хочешь сама выбрать ресторан? Или мне? Мы с Ромкой заехали переодеться, можем подхватить тебя через час.

Я: Хочу в «Руфт» — оттуда классный вид на золотые купола. Но там, наверное, нереально найти стол сегодня на сегодня.

Через десять минут Гестапо присылает короткое «бронь есть».

Боже.

Наверное, он бы мне и подснежники в июне достал, если бы попросила.

Следующие сорок минут я провожу в приятной суете. Быстро оцениваю в зеркале свой внешний вид. Когда я утром выходила из дома, то держала в голове аггеровское предложение вместе поужинать, так что надела простой, но элегантный трикотажный костюм цвета топленого молока и лодочки в тон. Просто, элегантно и с легким налетом old money. На лице — минимум косметики, потому что после всех уходовых процедур кожа выглядит так, словно над ней несколько часов потел голливудский гример. На губах — капля бесцветного блеска, но они до сих пор кажутся неуловимо припухшими от утренних жадных поцелуев.

Я выгляжу, черт… просто роскошно.

Когда возвращаюсь в основной зал, воображаю, как у моего Добермана отвиснет челюсть, когда он меня увидит, и мысленно довольно потираю лапки. Несмотря на вечернее время, все диванчики и кресла заняты посетительницами, а столики — чашками с матчей.

Все камерно и степенно, до тех пор, пока за витринными окнами не паркуется знакомый черный матовый внедорожник, а через пять минут дверь впускает в зал запах жары с улицы и офигенную смесь сигаретного дыма и раскаленных лавовых камней.

Мне даже не нужно оглядываться, чтобы знать кто там.

Мой личный эстетический оргазм на ножках.

Но я все равно зыркаю — сначала через плечо, а потом — повернувшись всем корпусом, чувствуя, как сердце сначала замирает, а потом — бурно, со скоростью света, начинает выбрасывать в мою кровь литры самых «вкусных» гормонов.

Александр Аггер, ты в курсе, что просто незаконно выглядеть настолько охуенно?!

За все время, что я шила костюмы и рубашки, мне пришлось перемерить множество мужчин, и на моей памяти — хотя я могу быть крайне необъективна — ни один из них не был хотя бы близко настолько хорош.

Пропорционален.

Идеален.

Я чувствую, как в унисон с моими собственными мыслями атмосфера в салоне тоже стремительно меняется: девушка-администратор за стойкой так и замирает с чашкой в руке, подружки справа, которые ни на секунду не закрывали рты, неожиданно резко замолкают, не закончив фразы, а дамы постарше почти синхронно поворачивают головы.

Спасибо, боженька, что все это — мое…

На нем идеально подогнанные черные брюки, подчеркивающие мощные бедра и бесконечно длинные ноги. Простая черная рубашка из плотного хлопка расстегнута на несколько верхних пуговиц, обнажая забитую «стальным воротником» шею и рваный край шрама. Небрежно закатанные рукава обнажают рисунок вен, который угадывается даже под плотными чернилами татуировок. Мне хочется усилием мысли застегнуть одну из парочки расстегнутых верхних пуговиц, хотя ничего неприличного в этом нет. Просто… чувствую себя капризной девочкой, которой дали лучший в мире подарок и его хочется немедленно спрятать ото всех. На всякий случай.

На левом аггеровском запястье тускло поблескивает дорогая хищная «игрушка» — массивные часы из черной керамики.

Этот мужчина выглядит, как оживший грех, мимоходом заглянувший в сытый женский рай, чтобы украсть буквально каждый вздох.

На его правом предплечье, устроившись с максимальным комфортом, сидит Ромка. Мой маленький кенгуренок тоже при параде — белая футболка, вельветовый комбинезон, кеды и перевернутая козырьком назад бейсболка. Он крепко обнимет Аггера за шею, второй рукой сжимая стаканчик с соком. Мне кажется, каждый раз, когда Ру вот так «ездит» на своем отце, его глаза сверкают особенным восторгом.

На кулак левой руки Аггера намотан тяжелый кожаный поводок. Гарм вышагивает рядом с Вожаком ровно и спокойно, глядя по сторонам «я сегодня сытый» — взглядом.

По холлу прокатываются волны немого женского восхищения.

Они все на него пялятся. На татуировки, на плечи, на рост, почти вровень с дверным проемом, на то, как бережно огромная ладонь прижимает к боку маленького белобрысого мальчика.

Но Аггеру плевать на весь этот зрительный зал. Прозрачный голубой взгляд скользит по лицам, выхватывает меня у окна — и в ту же секунду его лицо неуловимо меняется. Исчезает маска холодного безразличия, челюсть расслабляется, а в уголках глаз собираются маленькие, едва заметные морщинки.

Он лениво улыбается — только мне одной.

Я прикусываю губу, потому что хочется улыбаться в ответ, и стонать, и отчитать, что он слишком… хорош, а я — внезапно до одури ревную. Поэтому просто иду навстречу, чувствуя себя так, как должна была бы чувствовать лет в шестнадцать, если бы бежала на свидание к самому красивому парню школы. Но эти эмоции догнали меня только сейчас, в двадцать четыре. И ощущаются они так остро, что на минутку спотыкаюсь, задерживаю шаг и когда делаю вдох — мой Доберман стоит уже рядом, и вместе с кислородом в мои легкие попадает его сумасшедше вкусный мужской запах.

— Впервые в жизни чувствую желание спрятать женщину в мешок. — Низкий рокочущий голос заставляет мои внутренности сладко сжиматься, снова отчаянно сбивает сердечный ритм.

— Аналогично, — признаюсь в ответ.

Дистанция между нами стерта в ноль.

Мне почему-то не хватает смелости поднять голову.

Вместо этого переключаю внимание на Ру — становлюсь на носочки, целую его пухлую щеку, на которой остался запах молочной каши и банана. Он взахлеб рассказывает, где они были, что ели, как он впервые сам ударил маленькую боксерскую грушу, и что видели паровозы.

— И Сася — мой па-а-а-апа, — последнее слово Ромка тянет с тихим восторгом. — Настоя-сий.

— Настоящий, — поправляю его слова и собственный ком в горле. С трудом, но все же медленно поднимаю взгляд — минуя расстегнутые пуговицы, выразительный шрам на шее, красивый мужественный контур губ, идеально острый нос. К глазам, в которых моментально тону. — Вижу, день прошел удачно, Аггер.

Я не знаю — не понимаю — что конкретно сейчас происходит, но из моей головы испаряются все сомнения, страхи и неясности.

Остается только чистая абсолютная любовь.

И сладко щекочущее чувство собственничества, потому что этот шрамированный, опасный, охуенный мужчина — на двести процентов мой.

И я окончательно и бесповоротно пропадаю в его гравитационном поле.

Без единой мысли о том, чтобы найти выход, потому что это — самое безопасное место на свете.

— Ну что, гламурина, — Аггер приподнимает бровь, дает мне поводок и тут же приобнимает за талию освободившейся ладонью, — едем ужинать?

Я киваю, глазами уговаривая оставить десерт до возвращения домой.

Слава богу, мне хватает ума не произнести это вслух при Ромке.