Глава двадцать четвёртая: Санни

Французский соус бешамель в кулинарных книгах описывают как нежный, шелковистый и кремообразный.

В моей реальности он упорно пытается превратиться в комковатую строительную замазку серого цвета, которая к тому же намертво пригорает к донышку сотейника.

Я отчаянно машу льняным полотенцем перед датчиком задымления на потолке, мысленно молясь всем известным богам, чтобы эта белая коробочка не вздумала запищать. Для полного счастья не хватало еще приезда пожарных — и тогда романтический ужин в моем жалком исполнении превратится в феерическое шоу позора. Я уже молчу про то, что Ромка еле-еле уснул — сегодня был совсем не в духе. Даже Гарма умотал так, что тот сбежал их комнаты, поджав обрубок хвоста, и теперь развалился на полу, изображая великое страдание. И на пару со мной время от времени косится в сторону двери, которая упрямо не хочет подавать признаков жизни.

— Да ну блин, — я выключая плиту.

Мои ладони, кажется, насквозь пропитались запахом мускатного ореха и топленого масла. Кожа на указательном пальце неприятно зудит — успела обжечься об край сотейника, пока пыталась спасти гадский ужин. Готовить — это точно не мое. Абсолютно и железобетонно. Три с половиной года в Риге я вполне успешно обходилась базовыми вещами: овсянка, сырники, простые гарниры и паровые котлеты для Ру, салаты и доставка из ресторанчиков неподалеку.

Но сегодня до смерти захотелось сделать что-то самой. Для Аггера. Хотелось сделать что-то… вроде бы семейное, хоть, конечно, наша «семья» существует в выдуманном подвешенном состоянии. Даже если ощущается как самая теплая вещь на свете.

Дурацкая идея, о которой я пожалела уже через пять минут, но если бы я отступала после первой же неудачи, то никогда не вылезла бы из безопасной зоны комфорта.

Я перевожу взгляд на экран телефона, лежащий рядом на столешнице.

Двадцать один сорок три.

Мое короткое «Ты скоро? Будет сюрприз», отправленное еще в половину восьмого, до сих пор висит с одной сиротливой серой галочкой. Аггер не в сети. И это отсутствие связи начинает медленно, но верно вкручивать в мою устойчивость сверло разрушительной паники.

Я заглядываю в спальню, чтобы проверить Ру. Сын спит, раскинувшись в кроватке и из-под одеяла торчит одна пухлая ножка — после нескольких недель беспощадного зноя, пришла долгожданная двадцатиградусная прохлада, так что одеяльце Ромка до конца уже не сбрасывает. Я осторожно чмокаю его в теплую веснушчатую щеку и замираю так на пару секунд, вдыхая родной запах. Понимаю, что у этой теории нет и не может быть никакого логического обоснования, но каждый день рядом с отцом, Ру как будто все больше и больше «копирует» его черты — так же упрямо хмурит бровки, так же любит забрасывать руку за голову, когда крепко спит. И вытягивается в длину не по дням, а по минутам. Кажется, после возвращения в Ригу придется перебирать весь его гардероб на осень — сомневаюсь, что там будет что-то, во что он влезет.

Я тихонько прикрываю дверь до щелчка и возвращаюсь на кухню.

Сажусь на высокий барный стул, подтянув колени к груди, и обхватываю их руками.

Внутри ворочается тяжелая, липкая тревога.

За последний месяц я привыкла быть счастливой. Это так странно — просыпаться ночью от тяжести татуированной мужской руки на моей талии, и чувствовать себя защищенной и нужной.

У нас все просто запредельно хорошо.

Секс стал ежедневной, почти маниакальной потребностью — быстрый, на грани фола в душе, пока кенгуренок увлечен мультиками в гостиной, или долгий, изнуряющий, прямо на полу в гостиной сразу после того, как Ромка засыпает. Аггер берет меня жадно, голодно, словно пытается наесться впрок. И я точно так же пытаюсь «наесться» им, напрочь забыв про все свои дурацкие правила про «секс без обязательств».

Но в последние несколько дней между нами словно натянулась невидимая струна.

Саша возвращается поздно. Его лицо кажется серым от усталости, а в голубых глазах застыла такая плотная непроницаемая темнота, что я трусливо не рискую задавать никакие вопросы. Он пытается улыбаться, возится с Ромкой, моет Гарма, но я как будто слышу, как под его ребрами тикает злой часовой механизм.

Я не знаю, связано ли это с тем, что дни в календаре стремительно тают, или с чем-то другим.

Но когда думаю о «чем-то другом», на ум приходят ужасные картинки из прошлого — далеко и не очень — где у него руки в крови и новые шрамы от пуль. И тогда мне хочется намертво к нему прилипнуть и потребовать никогда-никогда не рисковать жизнью. Даже ради нас. Не делаю этого только потому что все равно не послушается.

Тихий, едва слышный щелчок входной двери заставляет меня вздрогнуть. Гарм подрывается с места, даже не зарычав, только цокает когтями навстречу вожаку.

Я сползаю со стула, чувствуя ужасную слабость в ногах и абсолютную тишину в голове, где еще минуту назад роилось слишком много мыслей. Это ощущается как оглушение.

Аггер заходит в лофт. Пиджак летит на комод в прихожей. Мой Доберман выглядит измотанным — рубашка слегка помята, хотя он терпеть этого не может, под глазами залегли темные тени. Но в руках — огромный букет пышных розовых шариков гортензии.

Я бы наверное уже пищала и прыгала от восторга, но не получается, потому что вместе с ароматом его парфюма и горьким запахом табака заходит совершенно новый запах.

Причиняющий мне адскую боль поганого предчувствия.

— Привет, — хриплый уставший голос Аггера, несмотря ни на что, все равно успокаивает и согревает. — М-м-м, пахнет… интересно. Решила устроить поджог, Соска?

Кашляю, скрывая смущение, и забираю букет.

— Я пыталась сделать бешамель. Он проявил характер и сгорел. Пришлось импровизировать.

— Фигня, — Аггер лениво тянет вверх уголки рта, но улыбка получается вымученной. — Если это сделала ты — готов съесть даже то, что обуглилось.

— Ты очень зря делаешь такие смелые заявления, — пытаюсь подыграть в ответ, но получается так же хреново, как и у него.

Аггер подходит ближе, сокращая расстояние до нуля, и обнимает меня со спины.

Большие горячие ладони ложатся мне на живот, притягивая к своему телу. Чувствую, как наклоняется, упирается подбородком мне в макушку и делает глубокий судорожный вдох. Держит крепче, чем обычно. Так сильно, что у меня перехватывает дыхание, а ребра отчаянно ворчат под железным захватом.

— Саш… — Я пробую расслабиться и успокоиться. Это же его руки, где еще на свете может быть спокойнее? Но мышцы моего Добермана слишком очевидно напряжены, чтобы это было просто случайностью. — Что случилось?

Он молчит еще несколько секунд, просто вжимаясь в меня, а потом медленно разжимает пальцы. Обходит остров и кладет на столешницу плотный тяжелый черный конверт. Без надписей и опознавательных знаков.

Внутренности мгновенно падают вниз живота — болезненно тяжело.

Я ведь знаю, что там. Знаю, даже если очень хочу ошибаться.

— Что это? — как будто и правда не догадываюсь.

— Паспорта, — глухо отзывается Аггер. Опирается ладонями о край стойки, не сводя с меня прозрачного льдистого взгляда. — Твой и Ромки.

Я смотрю на конверт, как будто в нем лежит смертный приговор всему, что было последние пять недель.

Паспорта готовы.

Это значит… все? Игра в семью окончена? Завтра я должна собрать вещи, забрать сына, Гарма и улететь обратно в тихую, безопасную Ригу? И что потом? Будем жить в разных странах, созваниваться пару раз в неделю, чтобы договориться насчет Ромки?

Какой же круглой, набитой опилками дурой я была, когда сама выкатила ему условия, что все закончится, как только мы с Ру вернемся домой!

— Ого, — я заставляю губы растянуться в фальшивую, вызывающую улыбу. Пальцы предательски дрожат, когда тянусь к телефону. — Думала, это будет минимум до конца месяца. Попробую забронировать места на ближайший рейс.

Я лихорадочно тычу пальцем в экран, открывая приложение с поиском авиабилетов.

Эти проклятые самолеты летают каждый чертов день!

Зрение расплывается, строчки рейсов пляшут перед глазами. Я изо всех сил, пока во рту не появится вкус крови, кусаю щеку изнутри, лишь бы не разреветься прямо перед ним.

Только не плакать!

Не вздумай реветь, Александра!

— Санни.

Я упускаю момент, когда Аггер делает шаг вокруг стойки, мягко, но уверенно забирает телефон. Разворачивает за плечи к себе лицом.

Упрямо смотрю куда-то в сторону его ключиц, разглядывая расстегнутый воротник рубашки, только бы не встречаться с ним взглядом. Но Аггер сам ко мне наклоняется, немилосердно, кажется, до боли сутулясь, чтобы подстроиться под мой рост.

Утыкается лбом в плечо.

Горячее дыхание обжигает кожу и кипятит кровь.

— Не хочу вас отпускать, — голос звучит так тихо и глухо, словно он выталкивает слова через силу. — Больше всего на свете не хочу, Санни. Но должен.

Я дергаюсь, пытаясь вырваться из его рук. Во мне поднимается волна злого, отчаянного протеста. Боюсь, что если останусь в этом капкане еще хоть на секунду, моя хваленая гордость и пофигизм позорно развалятся прямо у него перед носом.

Но Аггер держит слишком крепко — мои плечи как будто намертво зажаты в стальных татуированных пальцах.

И сбежать от этой невыносимой, разрывающей сердце нежности, у меня нет ни единого шанса.

Кажется, я все-таки реву.

Мажу ладонями по лицу, пытаясь спрятать эти глупые сопли. Но сейчас почему-то кажется, что глупо и очень по-детски было корчить из себя сильную и независимую, которая спит и видит, как бы поскорее вырваться из его квартиры. Все мое напускное ломается от одного взгляда на проклятый конверт.

Я его даже трогать не хочу— не могу! — как будто от этого он перестанет существовать.

Аггер не произносит ни слова, но я чувствую, как его дыхание над моим ухом становится прерывистым и тяжелым. Секунда — и я внезапно теряю опору под ногами. Взлетаю в воздух так легко, словно во мне совсем нет веса. Он подхватывает меня под бедра, отрывая от пола, я в ответ инстинктивно обхватываю его ногами, утыкаясь носом в пахнущий им воротник рубашки. Сдаюсь — и безобразно громко, как маленькая, реву, но… плевать. Мне сейчас на все на свете плевать, кроме этого оглушительного, спасительного тепла тела моего Добермана.

Аггер несет меня к дивану в глубине кухни. Опускается на подушки, но меня с рук не спускает. Усаживает к себе на колени, бережно, но намертво блокируя в кольце татуированных рук. Теперь уже я упираюсь лбом в его жесткое плечо, судорожно сжимая в пальцах плотный хлопок рубашки.

— Тихо, Санни. Дыши, — любимый хриплый, сорванный голос вибрациями прокатывается по моему телу до самых кончиков пальцев, пытаясь унять мою глухую, неуправляемую панику. — Ну же. Сделай вдох.

— Я не… плачу, — вру сквозь громкий предательский всхлип. — Это просто… слишком много мускатного ореха. Кажется, у моих слезных желез на него аллергия.

— Конечно, от мускатного ореха, — тихо отзывается он.

Шершавые пальцы зарываются мне в волосы на затылке, подталкивают голову ближе к его шее. Я делаю глубокий судорожный вдох, глотая запах носом и ртом, потому что он действует на меня лучше любого успокоительного. Сердце медленно и нехотя, но все равно приглушает слишком сумасшедший грохот в висках.

Я немного отстраняюсь, чтобы рассмотреть его лицо. В полумраке кухни голубые глаза кажутся почти черными, а шрам на щеке выглядит глубже. Я провожу по нему кончиком пальца — и Аггер мягко, едва ощутимо, подталкивает щеку навстречу, для более плотного контакта. Сейчас он такой бесконечно красивый, что я готова вырезать себе сердце, лишь бы оно так сильно не болело от предстоящей разлуки уже сейчас.

— Саш… что дальше? — Мне действительно важно это знать. Спрашиваю без привычной тени сарказма. Возможно, впервые за все время нашей второй встречи, обнажая все свои чувства. — Игра в семью окончена? Будем теперь придумывать, как делить Ромку?

— Я никогда с тобой не играл, — он немного хмурится. — Реально ни разу, Санни. Вы моя семья.

— Но мы будем жить на две страны, — чувствую себя слабоумной, потому что снова и снова повторяю одно и то же. Хочу услышать, что у него есть какой-то другой план — идеальный, как и все, что он делал до этого. — И завтра нас здесь уже не будет.

Пальцы Аггера скользят по моему плечу вниз, очерчивая изгиб руки, и задерживаются на запястье, где бешено колотится пульс.

— Не завтра. Вам нужно остаться здесь еще на пару дней. Билеты я забронирую сам, тебе не нужно об этом думать.

Я киваю в ответ на вторую часть его предложения — ничего не имею против, если он сам позаботится о технической стороне и решит вопросы с билетами. Если честно, я вряд ли на это способна — от одной мысли о том, чтобы снова изучать рейсы, в горлу подкатывается слезливый ком.

Но первая часть, особенно слово «нужно» не могут не настораживать.

— Нужно? — переспрашиваю, внимательно вчитываясь в выражение его лица. Аггер все еще безупречно умеет прятать эмоции, но точно не сейчас — сегодня мы оба сняли с себя мишуру.

— Мне нужны ключи от твоего дома, Соска. — Он берет мое лицо в ладони, пальцами мягко очерчивает скулы. — И твое устное разрешение немного… навести там порядок.

— Зачем? — мгновенно настораживаюсь.

— Хочу отправить туда своих людей. Чтобы проверили дом — прослушку, камеры. И настроили систему безопасности.

Я трачу несколько минут просто на то, чтобы попытаться осознать, что меня снова догнали все «прелести» прошлой жизни. И дело, конечно, не в камерах и системах безопасности, а в том, что даже после возвращения в Ригу ничего не изменится — я все так же буду женщиной, которая кому-то нужна скорее мертвой, чем живой. Только теперь под ударом еще и Ру. Наивно было верить, что восстановление паспортов решит все проблемы, но мне очень сильно этого хотелось.

— Опять? — На моих глазах снова вскипают горячие слезы. — Да ты, блин, прикалываешься?! Опять под прицелом, Саш?! Я три года училась просто ходить по улицам без мысли, что из-за угла выскочит очередной амбал со стволом!

Я дергаюсь, пытаясь вырваться. Паника затапливает мозг и лишает способности рассуждать логически. Как будто если я сейчас соглашусь, то своими руками подпишу сыну приговор и тоже втянув его в это криминальное болото.

Но Аггер не дает отстраниться.

Чем больше я сопротивляюсь — тем сильнее сжимаются его руки. Он не делает это агрессивно, скорее просто дает мне пережить внутренний шторм в надежной каменной бухте. Ждет, пока у меня закончатся силы, после чего я просто замираю и кусаю губу, чтобы снова не разреветься. Для сегодняшнего вечера слишком много слез.

— Санни, послушай, — его голос звучит очень тихо, почти интимно, но в нем столько тяжелой, непреклонной силы, что я невольно затыкаюсь. — Я не прошу тебя рисковать. Я делаю это именно для того, чтобы исключить любой, даже минимальный риск для вас двоих. Даже в Риге с тобой всегда будет моя охрана. Мои лучшие парни. Они не будут лезть в твою жизнь, ты их даже не заметишь, но я буду знать, что никто не сможет даже пальцем дотронуться до тебя и нашего сына.

Его «нашего сына» до сих пор звучит непривычно остро.

— Я понимаю, что снова прошу тебя о многом, но… — В его голосе звучит темная решимость. Я мысленно слегка улыбаюсь, отдавая дань тому, что этот мужчина явно не очень в курсе, каким тоном обычно что-то просят. — Мне нужно, чтобы ты мне доверилась, Соска. Еще один раз. Пожалуйста.

Это «пожалуйста», слетевшее с губ человека, который в принципе не умеет просить, окончательно разбивает мою оборону.

Когда-то давно я была готова без оглядки пойти за ним на край света, босиком по горам, спать в сомнительных местах в компании клопов и жить даже в шалаше. Я бы и сейчас на все это согласилась, если бы такой была плата за возможность больше никогда не расставаться.

— У тебя адский дар убеждения, знаешь? — Обнимаю его за шею, «клюнув» носом любимую колючую щеку. — Ключи дам. Разрешения копаться у меня в доме у тебя тоже есть. Только скажи своим ищейкам, чтобы не лезли в нижний ящик письменного стола — там флешка с моим домашним видео для взрослых.

— Санни, по жопе дам за такие шутки. — И дает, ощутимо приложив ладонью мою ягодицу, так, что возмущенно фыркаю в ответ. Он тут же касается губами моей шеи, оставляет на коже влажный, горячий как ожог, поцелуй. — Спасибо, мелкая. Ты само здравомыслие.

— Аквариумная рыбка эволюционировала в дельфина.

— Ты же в курсе, что дельфины — почти самые умные существа на планете после людей? — Аггер прищуривается, явно собираясь этим меня подколоть.

— На твоем месте, Аггер, — выразительно подтягиваю вверх колено, устраивая его опасно близко возле аггерского паха, — я бы фильтровала базар. А то вдруг у меня нерв защимит, нога случайно дернется.

Он глухо смеется — и прижимает меня еще теснее.

Теперь его сердце стучит прямо в мою грудь, и мне хочется записать этот ровный уверенный стук в свою ДНК, чтобы воспроизводить в любое время дня и ночи, особенно… когда моего Добермана не будет рядом.

— И все это… — Нарушаю тишину, потому что этот вопрос до сих пор висит между как лезвие гильотины. — Насколько надолго?

Он не спрашивает, о чем я. Все понимает без слов.

— Не знаю точно. Несколько месяцев. Может… полгода.

— Полгода?! — Я резко вскидываю голову. В голосе снова противно дребезжит смешанная с отчаянием паника. — Можешь тогда сразу заодно меня и мумифицировать, Аггер!

Полгода — это целая вечность.

Через полгода — Новый год!

Я хотела дурацкую ёлку! С ним!

У меня волосы дыбом от одной мысли, что целых сто восемьдесят дней я буду засыпать в пустой постели!

Это невыносимо.

Это слишком больно для сердца, которое я так долго и бережно заново собирала по кусочкам.

— Санни, это максимум, — Аггер перехватывает мои ладони, снова забрасывает себе на плечи. — Я хочу развязаться с этим серым дерьмом, но такие вещи нужно делать правильно. Понимаешь?

Еще бы я не понимала.

Только еще я понимаю, что когда хотел развязаться мой отец — это закончилось…

Хреново в общем.

Но Аггер не будет делать так же, да? Ведь да?

— Собираешься… навести суету? — Это так тупо — говорить о том, что может угрожать его жизни вот так, типа, шутя. Но по-другому я не могу — если позволю себе хоть на секунду осмыслить всю степень риска, то просто намертво к нему приклеюсь. И точно не смогу сесть в самолет.

— Собираюсь выиграть одну маленькую войну, — улыбается мой Доберман. — Тебе точно не о чем беспокоится, мелкая.

Мы друг другу бессовестно врем: он делает вид, что речь о какой-то банальной деловой разборке, я делаю вид, что не так уж сильно об этом беспокоюсь.

Но сейчас у нас получится только так.

Потому что иначе эти несколько последних дней рядом мы точно не вывезем.