Глава двадцать шестая: Санни

Утром я долго валяюсь в кровати — сначала потому что никак не могу понять смену обстановки, потом — потому что в моем теле до сих пор слишком много приятной сладкой тяжести, которая фантомно лежит на коже несмотря на то, что Аггера рядом нет. Вместо него остался только запах на подушке, в которую я зарываюсь носом — и жадно вдыхаю открытым ртом.

Он меня балует — дает поваляться утром, хотя справедливости ради, с Ру я совсем не устаю, даже без помощи моей чудесной Санты, без которой в Риге была просто как без рук. Но Саша проводит время с сыном буквально каждую свободную минуту, которую может ему дать.

Я понимаю, почему.

И это понимание мешает мне полностью, на сто процентов наслаждаться своим счастьем.

Как и горькое ожидание расставания, которое, как ловушка, медленно, неумолимо сжимает вокруг нас стены.

Из кровати я выбираюсь только спустя час — когда мои мужчины (все трое) возвращаются после утреннего заплыва, мокрые, пахнущие солью и йодом, и довольные. Могу поспорить, что в такие моменты даже Гарм начинает улыбаться — по своему, по-собачьи.

— Это что? — смотрю на маленькое ведерко, которое Ромка важно, расплескивая воду, несет мне через всю виллу.

— Улов, — подмигивает Аггер, идя за ним следом, терпеливо по одному шагу за его десять, чтобы не обгонять.

Он немного загорел за вчерашний день — кожа стала того самого сочного оттенка, на фоне которого его татуировки кажутся по-особенному текучими, как будто живут своей жизнью не на коже, а под ней. И волосы еще больше выгорели на солнце, так что теперь их с Ромкой белобрысые вихри почти что одного оттенка.

Мне невыносимо сложно оторвать от него взгляд.

Невыносимо сложно раз в минуту удерживать себя от того, чтобы вцепиться в него руками и ногами, и орущим навзрыд сердцем: «Не отпущу, никуда я тебя не отпущу!»

Капризная девчонка во мне не понимает, почему нельзя закомандовать и сделать не так, как правильно, а так, как хочется.

Александра Ларсен до боли стискивает челюсти и напоминает, что своему мужчине нужно доверять. И если он говорит, что мы с Ру должны улететь — значит, я должна… довериться ему на двести процентов.

Жаль, что легче от этого не становится.

Я присаживаюсь перед сыном на корточки, подбираю волосы и с неподдельным любопытством заглядываю в ведро. На горке с влажным песком лежит маленькая ракушка.

— Она з-з-з-з-живая, — шепотом говорит Ромка, тыкая в нее пальчиком.

Пока я терпеливо жду, когда ракушка «оживет», Саша присаживается рядом и рассказывает, что у нас на пляже полно раков-отшельников, и Ромка очень хотел принести одного мне, но с уговором, что они потом обязательно вернут его обратно. В конце концов, рачок и правда показывается наружу — сначала высовывает пару тонких лапок, потом распрямляет усы и смешные глаза на ниточах.

Ромка восторженно пищит, всплескивая руками.

— Выспалась? — Аггер привычно обходит меня сзади, обнимает, слегка укладываясь своим весом сверху на лопатки. Мне нравится эта приятная тяжесть — она заставляет меня жмуриться и издавать кошачьи звуки человеческим горлом.

— Немножко. — Одним заходом у нас вчера, конечно, ничего не закончилось, так что время ночного сна можно смело делить пополам.

— Тогда собирайся — у нас завтрак в дороге.

Я нарочно не спрашиваю, что он на этот раз придумал — просто вручаю нас всех в его татуированные руки.

И через полчаса мы уже «летим» на небольшой, но стильной минималистичной яхте к бухте, куда можно попасть только с моря. Я жмурюсь, подставляю лицо солнцу и выбрасываю из головы грустные мысли. Хотя бы ненадолго. Фотографирую — глазами и телефоном — каждый миг. Запоминаю и консервирую в памяти, чтобы в минуты отчаяния и тоски подпитывать ими дурной оптимизм.

В бухте, где бросаем якорь, вода нереального бирюзового цвета и настолько прозрачная, что отлично виден каждый камешек на белом галечном дне на глубине нескольких метров. Кроме нас и пары человек охраны — их я вижу только в те моменты, когда этого никак не избежать — здесь больше никого. Мы как будто одни под невидимым куполом, внутри которого полная приватность. Когда Ромка, наплескавшись с папой, охотно «отдает» себя в руки охране и Гарму, мы с Аггером вооружаемся ластами, масками и трубками для неглубокого ныряния. Саша ныряет первым, протягивает руки мне навстречу, помогая мягко спуститься в воду и поправляет на мне маску.

Под водой мир мгновенно затихает. Исчезают крики чаек и шум ветра, остается только мерный, глухой звук моего собственного дыхания в трубке и преломленные до белизны солнечные лучи, пронзающие воду до самого дна. Здесь нет красивых коралловых рифов и разноцветных рыбок, только прозрачная вода, чувство невесомости и мой личный охуенный Посейдон. Как еще назвать Аггера когда он… вот такой, я не знаю. Вода скрадывает его тяжесть, делая движения плавными, ленивыми и невероятно сильными. Я и правда чувствую себя маленькой аквариумной рыбкой рядом с ним, и под водой это ощущается почему-то особенно остро.

Мы плаваем не очень долго. Хотя в основном плавает Аггер — а я любуюсь игрой мышц и тем, как он переворачивается в воде, как будто здесь у него свои особенные правила гравитации. А потом он плавно сокращает расстояние между нами и рывком притягивает меня к себе. В невесомости наши тела соприкасаются полностью. Тактильный контраст скольжения мокрых тел под водой сводит с ума.

Здесь мне легко за него держаться.

Здесь мне хочется запредельной плотности между нами.

Саша наклоняется к моему лицу, аккуратно сдвигает маску вверх, освобождая губы, и целует — с солью и глубиной. Голова начинает кружится, потому что в легких моментально заканчивается воздух, но мне не хочется всплывать. Я притягиваю его голову, отвечаю так сильно и жадно, что температура воды вокруг нас стремительно растет вверх, пробивая точку кипения.

Я не знаю как без тебя жить, Аггер! Не хочу учиться! Не хочу!

Это говорят мои губы, кончики пальцев и удары сердца, когда мы выныриваем, одновременно, взахлеб выталкивая воздух из легких. Но после короткой передышки, мой Доберман снова пробует на вкус мои губы — удерживая на воде и на этот раз уже с воздухом.

Нежно.

И с нотками горечи, когда отрывается, чтобы слизать капли воды с моих губ.

— У меня, блин, встал, — признается с легкой заминкой, прикусывая уголок моего рта и ниже — подбородок и тонкую кожу на челюсти. — Как теперь выбираться из воды, блядь.

— Дыши глубоко и думай о чем-то успокаивающем, — поддразниваю, за что получаю еще одни ощутимый укус, на этот раз — уже в плечо. — Например, о том, какой у меня гостеприимный… м-м-м… рот.

— Ты засранка, мелкая. — Трется колючками об мою щеку, пальцами чуть плотнее сжимая под водой ягодицу. — Но рот и правда охуенный.

Я смеюсь, запрокидываю голову и позволяю ему отбуксировать себя к берегу.

Мы устраиваем пикник прямо на диком пляже, под старой дикой оливой.

За день воздух здесь нагрелся и в нем появилась особенная нотка смоляного аромата.

У нас целая корзинка еды, а на десерт — сочные огромные белые персики.

Ромка получает свой и набрасывается на него, как маленькая гусеница.

Мы с Аггером делим персик пополам и когда вонзаю зубы в сочную мякоть с такой жадностью, что сок брызгает в разные стороны и течет по моему подбородку, голубые глаза, кажется, начинают оставлять на мне ожоги.

Я стала зависимой от его поцелуев и прикосновений.

Подставляю себя под жесткую щетину и жадный язык.

Вздрагиваю, когда губы, собирая сок, ощутимо засасывают кожу, оставляя маленький кровоподтек над ключицей.

Можно мне его на всю жизнь? Или хотя бы пока мой Доберман не вернется?

Я не могу надышаться этой жизнью.

Никак не получается.

Смешно сказать — когда Ромка, разомлев на солнце, ревниво отпихивает меня в сторону, чтобы растянуться у Аггера на груди, я немного ревную. Потому что мне он тоже нужен — именно сейчас. Дышать им, касаться, обнимать.

Влюбляться каждый день заново.

Любить всю жизнь.

Саша вытягивается на пледе, прижимает к себе Ру и прикрывает глаза. Через пару минут уже глубоко и ровно дышит, пока Ромка, смешно сопя, «размазывает» по его груди пухлую щеку.

Мои абсолютно одинаковые платиновые вихри.

Я тоже хочу спать, но запрещаю себе хотя бы на одну лишнюю минуту прикрыть глаза.

Хочу насмотреться, хотя глаза все время предательски слезятся.

Но и этот день подходит к концу и когда солнце начинает тонуть в море, а на пляж опускается прохлада, я аккуратно провожу пальцами по щеке Аггера, очерчивая резкий шрам, к которому тут же мягко прижимаюсь губами.

— Саш… просыпайся. Ромка замерзнет.

Он открывает глаза мгновенно, без присущей обычным людям сонной растерянности, кивает и мы возвращаемся на яхту.

Обратный путь до виллы Ромка безмятежно спит в каюте, но когда заходим внутрь — снова бодр и весел. Мы с Аггером обмениваемся понимающими взглядами и решаем поужинать не за столом, а на покрывалах, прямо на полу.

— Кажется, у меня точно скоро отрастет хвост как у русалки, — для вида ворчу я, поглощая очередной сет «от шефа», который приезжает к нам готовить. Большую часть названий блюд я не произнесу без тяжелого вывиха языка.

— Вкусно же, — Аггер отправляет в рот ломтик осьминожьего щупальца в каком-то особенном соусе. — А с хвостом я, так и быть, как-нибудь тебе помогу.

Мы пересматриваемся поверх Ромкиной головы, обмениваясь такими невербальными словами, что у меня краснеют даже колени и локти. Но продолжаем поглощать греческое гастрономическое безумие и терпеливо ждем, пока наша белобрысая «прелесть родительства» решит, наконец, устать.

Это происходит не сразу — Саша забирает его на вечернюю прогулку по пляжу (Ру планирует проверить, вернулся ли маленький рак домой), я убираю остатки еды в холодильник и все-таки наливаю себе еще один бокал шампанского. Хочется немного шума от пузырьков в голове.

Только ближе к полуночи, когда Ромка засыпает после долгих и пенных водных процедур, мы с Аггером вместе заходим в ванну. Прежде, чем его руки жадно сгребают меня в охапку, успеваю бросить взгляд в зеркало — ко мне тоже приклеился загар, на фоне которого веснушки стали ярче и явно дали богатое потомство, потому что теперь эти маленькие поганцы даже у меня на ушах. А еще волосы стали немного жестче от соленой воды, кончик носа, несмотря на литры солнцезащитного крема, все-таки обгорел.

— Я выгляжу как дикарка, — шепчу в губы своего Добермана, пока он стаскивает с меня жалкие клочки одежды и лоскутки белья.

— Ага, — соглашается он, расцеловывая мою шею, ключицы и область над грудью, нарочно — точно нарочно! — не спускаясь ниже. — Тебе идет, Соска.

Мы не задерживаемся в ванной надолго. Остаемся под теплыми струями воды ровно столько, чтобы смыть соль, песок и усталость от переизбытка впечатлений. Много и жадно целуемся, трогаем друг друга так, словно хотим пометить каждый кусочек своей территории.

Мое терпение лопается первым: я выключаю воду и выталкиваю Аггера из ванной.

Он пытается перехватить инициативу, но я не даю — легонько толкаю его ладонями в широкую, влажную после душа грудь. Пальцы живут своей собственной жизнью, когда скользят по упругой коже, очерчивая контуры жестких мышц и бледные росчерки шрамов, заставляя его пятиться спиной к огромной кровати. Аггер удивленно приподнимает бровь, но не сопротивляется. Позволяет мне эту маленькую женскую вольность.

Еще один шаг. Упрямый толчок — и его тяжелое, мощное тело с тихим шорохом простыней падает спиной на матрас.

Я, тяжело дыша, замираю у края кровати и просто им любуюсь.

Боже, какой же он огромный. Почти два метра рельефных сухих мышц, покрытых черными чернилами и глубокими шрамами. В приглушенном свете ночника мокрые волосы смешно растрепались, добавили его лицу немного… какой-то мальчишеской непосредственности? Но голубые глаза продолжают смотреть с такой обволакивающей жаждой, что я взаправду начинаю чувствовать себя макаруном с самой вкусной в мире начинкой. Хочется забраться сверху и предложить меня съесть. В каком-нибудь неприличном смысле этого слова. Но он столько раз делал для меня это, и столько раз останавливался сам, что сегодня я собираюсь сама покомандовать этой зверюгой. Даже если для этого придется привязать его к кровати.

Аггер лежит передо мной абсолютно голый. На коротких волосках на груди, животе и в паху еще блестит влага. Руки раскинуты в расслабленной «тебе все можно» позе.

И он офигенно возбужденный. Это стояк смело можно назвать эстетическим зрелищем.

Красивый твердый член идеальной формы и толщины, перевитый набухшими венами, при каждом вздохе мягко бьется в мускулистый живот. Тяжелая головка блестит от влаги.

Этот мужчина даже не пытается прикрыться. Нахально выставляет свою самцовую сущность как на витрину, прекрасно зная, какой эффект на меня производит.

Я облизываю губы — медленно, с намеком, который он не может не понять.

Ощущаю, как между ног тянет от потребности получить в себя этот член, но все равно не спешу. Позволяю концентрированному вожделению пропитать каждую клетку моего тела.

— Ты вообще когда-нибудь бываешь скромным, Аггер? — Пытаюсь напустить вид капризной принцессы, складывая руки на груди, но севший голос позорно выдает меня с потрохами.

Саша лениво улыбается — только уголком губ.

Видит, что мой взгляд буквально приклеился к его члену, и нарочно отводит левое колено чуть в сторону, раздвигая бедра шире, чтобы я могла рассмотреть все в деталях.

Господи.

Ноль тормозов у мужика.

Спасибо тебе за этот подарок, Вселенная!

— Ты разве что-то там еще не видела, м-м-м? — Низкий, вибрирующий шепот вытаскивает из меня такие оттенки любви и желания, о существовании которых я до этого момента даже не догадывалась. — Серьезно, мелкая?

— Бессовестный мужик, — шиплю я, абсолютно не справляясь с густым, заливающим щеки румянцем… и все равно продолжаю смотреть. На то, как капли смазки немного пачкают волоски в паху, как красиво выглядит тугая мошонка.

— Так и будешь там стоять? — В голубых глазах вспыхивает игривый азарт. — Или покажешь, для чего тебе рот?

У меня ноль возражений на эту прямо высказанную в приказном порядке просьбу, потому что я хочу этого мужика больше жизни и сегодня буду его брать. Как мне самой хочется. И нужно.

Я забираюсь на кровать, устраиваясь прямо между мощными бедрами. Опускаюсь на колени прямо перед его пахом. В голове как карусель мелькают картинки всего, что я хочу с ним сделать. И судя по тому, как у Аггера, пусть всего на мгновение, но все равно сбивается дыхание, мы с ним думаем примерно об одном и том же.

Моя ладонь — маленькая и беспомощная на фоне его габаритов — медленно ложится на основание члена. Кожа под пальцами — горячая, натянутая до предела, пульсирующая от бешеного притока крови. Я медленно веду рукой вверх, сжимая пальцы крепче. Собираю пальцами проступившую влагу и неторопливо размазываю ее по своему стволу.

Ответный выдох Аггера сквозь сжатые зубы получается тяжелым и рваным.

Очень вдохновляющим.

Он приподнимается на локтях, немного отклоняет голову, подставляя под слабый свет ночника опоясанную татуировкой шею. Широкая грудь бурно вздымается, на прессе и бедрах красиво перекатываются мышечные жгуты.

Почему все говорят, что это мужчины любят глазами, если я, девочка, своего готова залюбить взглядом до смерти?

Аггеру явно нравится наблюдать за тем, как я тягуче, кайфуя от процесса на всю катушку, ему дрочу. Позволяю пальцами скользить по восхитительной длине и твердости вверх и вниз, иногда легонько царапая ногтями, дразня чувствительную кожу под головкой. Голубой взгляд сквозь прикрытые ресницы внимательно следит за каждым моим движением, но даже так я подкожно чувствую как он жжет меня порочным собственничеством.

— Охуенно… мелкая, — шепот с легкой хрипотцой действует на меня как удар кнутом, подстегивая действовать смелее. — Сожми сильнее... Вот так… Блядь, да…

— Ты слишком много командуешь для человека, который сейчас полностью в моих руках, — я дерзко вскидываю подбородок, глядя на него снизу вверх, но темп не сбавляю. Наоборот, ускоряю движения ладонью, заставляя его член влажно скользить в моих пальцах.

— Я могу вернуть себе командование за одну секунду, принцесска, — он даже не пытается скрыть наглую ухмылку. — Но пока ты на удивление послушна.

Конечно, это вызов.

И, конечно, блин, я его принимаю, потому что мне жизненно необходимо его победить и разрушить эту хваленую выдержку. Хочу увидеть, как потеряет контроль и будет стонать от бессилия, если вдруг я отодвинусь хоть на миллиметр.

Мы держим зрительный контакт даже когда я, продолжая сжимать член ладонью, наклоняюсь ниже. Провожу языком верх по внутренней стороне мускулистого бедра, очерчивая края чернильной колючей проволоки, и спускаюсь ниже.

Кончиком языка провожу по чувствительной коже у самого основания члена, и нежно, используя много слюны, облизываю мошонку.

— Блядь, Санни…! — Аггер глухо надтреснуто стонет, и его локти мгновенно подламываются.

Он падает обратно на спину и с такой силой цепляется пальцами в шелковые простыни, что ткань жалобно трещит. Грудь подпрыгивает от переизбытка наполняющих ее звуков.

Победа над моим непобедимым Голиафом заставляет меня сладко триумфально улыбаться.

Ну и кто тут главный, Гестапо?

Я открываю рот и плотно обхватываю губами потемневшую плотную головку.

Засасываю член глубже, лаская и облизывая каждую вену. Мой Доберман безумно красиво вибрирует под моими губами. Находит ладонью мою голову, вплетает пальцы в волосы на затылке. Я знаю, что он никогда не позволит себе того, что будет для меня «слишком» (хотя, честно, я даже не представляю, где бы мог быть этот предел?), не толкнется вперед и не попытается грубо управлять глубиной. Он просто бережно держит, контролируя силу каждого пальца, направляя и помогая ловить ритм.

Я смелею, беру член еще глубже. Щеки втягиваются, а глаза слезятся от напряжения, когда головка упирается в самое горло.

— Сука, Соска… пиздец… — тяжело, грязно ругается где-то наверху, инстинктивно подавая бедра вперед.

Я сосу его жадно и откровенно. Вылизываю, сжимаю губы вокруг, двигая головой верх и вниз. И мне безумно, до головокружения нравится, что комната наполняется его тихими стонами и влажными звуками моего рта.

Мой красавчик на пределе — это ощущается по тому, как член начинает пульсировать под языком и разбухает еще сильнее, до предела растягивая уголки рта.

— Санни… стой… стой… Блядь, я сейчас кончу… — Аггер пытаясь отстраниться, но я упрямо сжимаю пальцы на его бедрах, не позволяя лишить меня этой победы.

Делаю последнее, максимально глубокое всасывающее движение, одновременно сжимая ствол у основания, и чуть ниже.

И… он сдается.

С хриплым длинным стоном кончает прямо мне в рот, обжигая язык тугими тягучими струями. Я жадно сглатываю терпкий вкус, а остальное неторопливо слизываю со ствола, пока Аггер, содрогаясь всем телом, говорит, что я его «… нахуй оглушила».

Мне невыносимо кайфово.

И свободно.

Я приподнимаюсь на коленях, слизывая с губ последние капли. Аггер лежит с закрытыми глазами, выглядя полностью разгромленным, опустошенным и… счастливым. Я просто поглаживаю его живот и ноги, иногда пуская в ход капельку ногтей, и даю время прийти в себя. А он, спустя пару минут и открыв полупрозрачные глаза, топит меня в невыносимой нежности.

— Ты охуенная, — татуированные пальцы ложатся мне на щеку, очерчивают подбородок.

А потом он все-таки напоминает, что большой, сильный и главный, и одним мощным, собственническим движением опрокидывает меня на спину, вжимая в мягкие подушки. Перехватывает ноги за щиколотки и забрасывает себе на плечи — убивая пошлым взглядом и тем, как прикусывает кожу у основания стопы, заставляя меня дернуться, словно струну, которую слишком правильно тронули умелые пальцы. Мои бедра так высоко над матрасом, что угол кажется максимально крутым и глубоким.

И безумно чувствительным для проникновения.

Я мелко дрожу от нетерпения, забрасываю руки за голову, пытаясь вцепиться хоть во что-то, чтобы не разлететься на атомы.

Аггер не медлит — упирается головкой успевшего налиться заново члена в мокрый нетерпеливый вход.

Делает движение бедрами — растягивая, наполняя.

Убивая запредельной плотностью.

Под таким углом каждый сантиметр ощущается невероятно глубоко и почти болезненно-сладко.

— Скажешь, если будет слишком, мелкая, — забота в его сорванном от желания голосе делает наш секс абсолютно тотально безупречным и фантастическим.

— Просто трахай меня, — прошу сквозь прикушенную губу, потому что иначе буду слишком громкой даже для бесконечного пространства нашей виллы.

И он трахает.

Глубоко, мощно, без передышки, наращивая темп, словно машина.

Жестче с каждым новым толчком, выбивая из меня остатки воздуха и терпения.

Я улетаю почти сразу, захлебываясь, цепляясь пальцами в реальность и простыню, потому что это слишком офигенно. Настолько ярко, что перед глазами плывут разноцветные круги, а рот наполняют признания в любви.

Саша перехватывает меня под ягодицы, выдергивает член и еще шире раздвигает мои ноги своими коленями. Раскрывает так, что я чувствую себя витринным экспонатом.

Один быстрый, сильный пасс ладони по стволу — и он тоже кончает.

Горячая сперма брызгает на мой живот и серебряный шарик пирсинга, лениво стекает вниз по влажной от пота коже.

Доберман падает сверху, придерживая вес на локтях, но я обвиваюсь вокруг него и сама вынуждаю отпустить, придавить меня собой, вжать в матрас и оставить на моей коже отпечаток на всю жизнь.

Это ощущается как наш общий, один на двоих катарсис.