Глава двадцать седьмая: Аггер

Три недели практически непрекращающегося дождя — это пиздец.

Воздух настолько сырой, что в нем висит постоянная влажная дымка, как в самый плотный утренний туман. Если бы я не был уверен в своей голове на двести процентов, то вполне допустил бы мысль, что наши с Санни и Ромкой греческие каникулы мне приснились.

И моя Соска, и сын — тоже.

До сих пор не могу привыкнуть, что рядом на подушке нет ее головы, а детская кроватка — пуста, сколько туда ни заглядывай. О том, что они были в моем доме, напоминают только забытые Ромкой игрушки и вся батарея косметики на полках в ванной. Каждая баночка на своем месте, я даже пальцем ничего не тронул, чтобы убрать. Наверное, если бы все эти разноцветные штуки не так часто мозолили мне глаза, переживать разлуку было бы легче.

Хотя, кого я обманываю?

Легче без них мне быть просто не может. Априори.

Но я знаю, ради чего эта вынужденная пауза и понимаю, что на выходе получу долгожданную свободу. Ну, если все пройдет гладко. А так не бывает от слова «никогда», поэтому вопрос стоит скорее в масштабе вылезшего в последний момент неожиданного пиздеца. Я надеюсь свести свой к минимуму.

— Ну что там, Макаров? — спрашиваю, сухо затягиваясь сигаретой. Горький дым оседает в легких привычной анестезией. — Опять датчик давления в шинах барахлит?

Мы уже минут десять торчим на подземном паркинге, где, сука, настолько промозгло и сыро, что мой ебучий шрам на бедре ощущается, как будто его заново вскрывают — чем-то тупым и ржавым. Но я забиваю болт, напоминая себе, что в данный момент тело — это просто набор функций, и если я не буду их контролировать, то лучше сразу готовить два метра глубины на кладбище.

Макаров медленно выбирается из-под внедорожника. Обычно на его лице ноль эмоций, но сейчас он слишком сосредоточено хмурится. Держит в руке плоскую черную коробку размером с пачку сигарет, от которой к мощному магнитному креплению тянутся два тонких проводка.

— Пластид, Александр Дмитриевич, — взвешивает коробку на ладони так буднично, словно это кусок мыла. — Граммов триста. Плюс дешевый радиодетонатор на частоте гражданских раций. Работа топорная, конечно, но спрятана хорошо. Если не найти, то потом только опознание по зубам.

Я забираю у него коробку и сосредоточенно рассматриваю дешевый китайский пластик.

Внутри все спокойно. Сердце бьется ровно, никакого адреналинового всплеска, никакой паники. Капитан Аггер сразу на такое бы плюнул, потому что привык спать в обнимку с растяжками, а Александр Аггер мысленно удовлетворенно скалится.

Рихтер сработал идеально. Как мы и договаривались.

Эта взрывчатка — наш общий, тщательно отрепетированный спектакль. Бутафория, в которой реального пластида — ровно столько, чтобы при замере чувствовался запах настоящей взрывчатки, но детонатор настроен так, чтобы заблокироваться при первой же попытке запуска двигателя.

— Сдай ее парням из городского управления, — бросаю коробку обратно Макарову. — Но тихо. Без официальных протоколов. Пусть «случайно» сольют информацию в сеть. Хочу чтобы пошли разговоры, что Аггер чуть не отправился на тот свет. Понял?

— Сделаем, — кивает. — Машину загнать на мойку?

— Нет, я на ней поеду.

Я тушу сигарету о подошву ботинка, бросаю окурок в урну и тянусь к карману брюк.

Нащупываю маленький браслет и убедившись, что на меня никто не смотри, достаю. На простую плотную нитку нанизаны маленький ракушки — даже сейчас они ощущаются теплее всего, что существует в пределах моего ебучего «серого» мира. Понятия не имею, когда Санни это придумала, но они с Ромкой отдали мне браслет, когда сажал их в джет из Греции в Ригу. Санни сказала, что они очень старались, делали вдвоем и что я не должен его снимать. На руке я этот браслет носить не могу, но зато таскаю в кармане и сжимаю в кулаке при каждом удобном случае. Сейчас наши сообщения и эта мелочь — моя единственная связь с нормальным миром. Единственное доказательство того, что я еще человек, а не просто заштопанный кусок мяса без принципов, но со стволом подмышкой.

Сегодня у меня еще пара встреч, как говорил герой какого-то сериала — «приходится потихоньку бандитствовать», хотя, конечно, в моем случае все проходит цивилизовано и даже не на повышенных тонах. Просто когда я предлагаю какие-то условия, обычно это означает, что эти условия — роскошный максимум, на который я готов расщедриться, и любые торги сделают только хуже. Пришлось потратить много времени, сил и нитриловых перчаток, чтобы люди, которым приходится иметь со мной дело, усвоили эту несложную истину и не ебали понапрасну мозг — ни мне, ни себе.

Часам к девяти, решив, что пора, заруливаю в закрытый мужской клуб на выезде. Публика как всегда — от тех, кто сидит в высочайших кабинетах, до тех, кто сидит под столом и тихо держит их за яйца. Здороваться здесь не так чтобы принято, но я отвечаю на пару кивков, а потом занимаю свой любимый «кабинет» за тяжелыми бархатными портьерами, беру двойной эспрессо и еще раз просматриваю отчеты по латвийскому транзиту «ALG Baltic». Банкир, которого посоветовал Рихтер, работает чисто. Первые три миллиона евро уже ушли на счета рижской структуры, еже три «улетят» завтра. В конце всего этого необходимого дрочева с закрытыми переводами через заковыристые оффшоры, получится пухлый красивый счет. Моя семья обеспечена на годы вперед, даже если завтра меня закатают в бетон. В моей ситуации было бы крайне наивно не предполагать и такой вариант.

Шорох портьеры заставляет поднять голову.

В кабинет заходит Волков.

Полковник выглядит как обычно — хороший костюм, суровая рожа, с застывшей на ней печатью вечной заботы о национальной безопасности. Не здоровается, не спрашивает разрешения присоединиться — просто отодвигает стул и садится напротив, забросив ногу на ногу.

Отлично. Раз он здесь — значит, все идет по плану.

— Аггер, — полковник всегда стартует с мягкого, почти отеческого тона — его характерная фишка, чтобы либо усыпить бдительность, либо потом довести до шока, начав рявкать и применять другие «запрещенные приемы моральной ломки». — Выглядишь уставшим. Слышал, у тебя сегодня чуть не случился фейерверк?

— Напряженный график, Владимир Павлович, — лениво отзываюсь я, убирая планшет со стола — на стул рядом. Опираюсь спиной на сиденье кресла, и расслабленно вытягиваю скрещенные в лодыжках ноги. — А насчет фейерверка... Так, просто петарда вроде бы. Ничего серьезного.

— Уверен? — Волков приподнимает бровь. Стучит пальцами по столу, пока я дергаю плечами в «ну да?» жесте. — Не похоже на петарду, Саш. Есть идеи, кто тебя так хотел «поздравить»?

Он и без моих идей все прекрасно знает, и вопрос этот задет исключительно с целью прощупать степень моей собственной вовлеченности в проблему. Хочет убедиться, что мы с Рихтером действительно что-то не поделили.

Я зеваю, делаю глоток кофе — и возвращаюсь в исходную позу.

— Рихтер пакостит по мелочам: гадит на терминалах, выбивает мне точки в портах, теперь вот решил подарки под дверь подкладывать. Детский сад.

— А ты точно видишь всю картину, Аггер? Ничего мне не недоговариваешь? — Полковник наклоняется вперед, взгляд-рентген пытается пробить мой непроницаемый ебальник. Спасибо родной службе — хрен у него что получится. — У меня, например, есть другая информация.

— Сольете по старой дружбе, Владимир Павлович?

Ему очень не нравится, когда перед ним не стелются и не упрашивают с соплями на глазах. Прямо сейчас на покрытом старыми глубокими морщинами лбу полковника Волкова заглавными буквами и жирным шрифтом идет прямая трансляция всего, что он с огромным удовольствием со мной бы сделал, вместо того, чтобы терпеть.

— Рихтер выжимает тебя с южных потоков. Порт ты там, считай, проебал. Еще пара месяцев такого гениального управления, Саш, и ALG посыпется как карточный домик.

Я усмехаюсь. Цинично и нагло.

Прямо ему в лицо.

— Пусть попробует выдавить, полковник. Зубки сломает. У меня в Южном каждый причал пристрелян. Если Рихтер реально захочет поиграть в войнушку — я устрою ему Хиросиму и Нагасаки в отдельно взятом порту. Собственными руками.

— Слишком ты самоуверен, Аггер. — Отеческий тон Волкова улетучивается, уступая место привычному оскалу силовика. — А самонадеянность, как и самостоятельность, часто приводит к ошибкам. И просто хочу тебе напомнить, что ты обязан всему, что у тебя есть, не своим гениальным мозгам и талантам, а мне.

— Я что — проебал ваш День рождения, Владимир Павлович? — хмыкаю, нарочно так, чтобы это было похоже на плевок. Пока не в лицо, но, допустим... на его открахмаленный до бритвенной остроты воротничок. — К чему сейчас этот наезд? Я держу руку на пульсе.

— Правда? Мне вот так не кажется. Возможно, стоит сделать пару звонков, чтобы немного... сбить с тебя величие, как думаешь?

— Валяй, — я намеренно перехожу на «ты». Пожимаю плечами и расслабленно потягиваясь. Намеренно слегка ударяюсь коленом об край стола, чтобы вспышка боли в бедре добавила каплю необходимого злого азарта. — Звони прямо сейчас. Посмотрим, как из Кабмина отреагируют, когда транзит через Южный полностью остановится. И когда одни очень нервные ребята из Будапешта, чьи деньги крутятся на моих терминалах, начнут задавать вопросы. Ты же умный мужик, Волков. Понимаешь, что на мое место поставить некого. Рихтер под тебя не ляжет — он совсем отбитый. А твои комнатные генеральчики обосрутся при первой же попытке поговорить с портовыми мужиками.

На челюсти Волкова судорожно дергаются желваки. Мои оплеухи бьют точно в цель, потому что и он, и я прекрасно знаем, что ему жизненно необходим надежный твердый «руль», чтобы не просто контролировать поток дерьма, но и направлять его в нужное русло.

— Ты же понимаешь, что в следующий раз может не пронести? — Он делает вдох, пытаясь вернуть контроль над разговором.

— Ну поплачешь над моей могилой, — изображаю похуиста. Важно, чтобы Волков рано или поздно окончательно укрепился в мысли, что я полностью отбился от рук.

— Ты слишком ценный актив, Аггер. Просто... возьмись за ум и мои спецы зачистят все твои проблемы по щелчку пальцев.

При переводе с вежливого на человеческий: «Приползи на коленях, стань в стойло и будь послушной марионеткой».

Хер тебе, полковник. Здоровый, сочный, завернутый в латекс хер.

— Взяться за ум? Волков, ты меня с кем-то перепутал. Я тебе не сучка на побегушках. Няньки мне не нужны. Твои спецы пусть лучше тренируются на кошках. А с Рихтером я разберусь сам. По-соседски.

Я нарочно первым поднимаюсь из-за стола. Волков моментально дергается следом, но в моменте несколько секунд я все равно смотрю на него сверху вниз, доминируя ростом и габаритами даже над его внушительной тушей. В один глоток допиваю кофе, поправляю пиджак и манжеты рубашки, и переключаюсь в вежливо-спокойный режим. В игры «горячо-холодно» очень даже можно играть вдвоем, особенно если нас натаскивали по одним методичкам и учили одним и тем же секретам.

— Спасибо за заботу о моем здоровье, Владимир Павлович, — говорю вроде бы спокойно, но мой голос обещает ему слишком много интересных вещей. — Но давайТЕ каждый будет заниматься своим делом. Вы — сидеть в высоком кабинете и перекладывать бумажки. А я — размазывать грязь по бетону.

Волков молчит, только до самых портьер провожает меня тяжелым опасным взглядом.

Мне даже не нужно оглядывать, чтобы отчетливо прочитать в нем приговор.

Кажется, теперь он готов запустить механизм, ради которого мы с Рихтером разыгрываем этот ебаный спектакль.

Готов достать из рукава свой последний туз.

Идеального, трусливого и полностью покорного кандидата на мое место — Кирюху Евсеева.

Но сначала, конечно, попытается избавиться от меня.

И обязательно ошибется.