Глава двадцать девятая: Аггер

Дождь за панорамным стеклом лофта не просто идет — он слово хлещет город тяжелыми плетками. Даже через тройной стеклопакет я отчетливо чувствую запах прелой сырости ноября, и никак не могу поверить, что прошло… блядь, столько времени.

Через месяц — Рождество.

Сука.

Глаза уже привыкли к темноте в спальне, поэтому разложенные на кровати элементы моей прошлой жизни вижу во всех деталях.

Сегодня никаких костюмов, шелковых галстуков и начищенных туфель.

Чувствую себя собирающейся на бал Золушкой, только у меня особенный «наряд» — мембрана темного штурмового полукомбинезона, плотная тактическая куртка, жесткие берцы на устойчивом протекторе.

Привычно, на автопилоте проверяю снаряжение.

Кобура уходит под левую подмышку — в ней плотно сидит модифицированный «Глок» с накрученным на ствол глушителем. Баланс оружия немного смещен вперед, но для моей руки этот вес — самый правильный ориентир. На левом бедре — тактический нож с фиксированным лезвием и антибликовым покрытием. Не очень люблю пускать в ход эту «игрушку», но суровые времена требуют жестких действий.

На телефон, лежащий здесь же, на кровати, приходит короткое текстовое сообщение от Макарова: «Крыса клюнула. +10 снаружи, +6 внутри» и координаты.

Мне даже не нужно их пробивать — я и так знаю, что это один из моих закрытых териналов, на котором Волков назначил встречу с каким-то важным хреном. Понятное дело, что ждет меня там не «важный человек», а пизда.

Ну, по крайней мере в плане полковника, хотя лично у меня на этот счет собственное видение.

Я удаляю сообщение. Прячу телефон во внутренний карман куртки, натягиваю на глаза капюшон, чтобы сливаться с темнотой, и выхожу, пользуясь тем, что где-то два часа назад уже «вышел» из квартиры и уехал со всей своей охраной. Судя по тому, что «глаза» Волкова снялись и послушно двинули следом, наша с Макаровым клоунада сработала идеально.

Плюс десять снаружи — это наемники Евсеева, которые по идее должны снять моих парней еще на подлете. Они будут ждать появление минимум двух тачек и не сдвинутся с места.

Плюс шесть внутри — личная охрана этой охуевшей крысы.

Моя задача — разобраться с теми, что внутри, пока вся эта шпана будет щелкать клювами в направленные совсем в другую сторону тепловизоры. Ничего сложного, потому что опыт научил — чем заковыристее схема, тем больше шансов, что она сломается примерно между первым и вторым пунктами. Основная сложность в том, чтобы подобраться к Евсееву без лишнего шума. И этот как раз тот случай, когда заслужено хвалю себя за то, что несмотря на ранения и ебучее пересобранное по кускам бедро, продолжал дрессировать своего внутреннего «спеца».

На парковке ждет старый черный «мерин» — неприметный, в матовой тонировке.

Выдвигаюсь к терминалу в объезд. Заходить в незащищенный тыл тем, кто готовится встречать тебя с пулеметом — мое любимое развлечение.

В последнее время я мало сплю, много курю и пашу как конь, закрывая последние хвосты. Все потому, что когда пытаюсь закрыть глаза — сразу начинаю слышать заливистый смех моей Санни и чувствовать пухлые пальцы Ромки в своей ладони. Это заставляет упрямо двигаться дальше, но пробуждение в пустой постели — нихрена не вдохновляет.

Я собираюсь разобраться с Евсеевым и Волковым не ради мести, хотя обоим мне есть что предъявить — один собирался использовать Санни в качестве щита, второй — сначала понарошку меня похоронил, а потом подумал и решил похоронить еще раз. По-настоящему, чтобы наверняка. Месть — это дешевые эмоции для сопливых подростков. Я же собираюсь просто нивелировать угрозу. Методично, хладнокровно и навсегда. Чтобы ни один ублюдок больше не смел даже думать в сторону моей семьи.

Чтобы мы могли нормально жить и не дергаться от хлопков их выхлопных труб старых тачек.

Амбициозный план, о котором, кроме меня, Рихтера и Макарова знает от силы еще пара человек, без которых провернуть всю схему было бы просто невозможно. Я не параноик, но сейчас на карту поставлено слишком много.

Район старых закрытых терминалов на левом берегу напоминает кладбище металлолома из футуристических фильмов о восстании роботов. Дождь превратил грунтовку между ангарами в вязкую жижу. Шум от воды, бьющей по гофрированному металлу крыш, заглушает любые шаги.

Идеальная погода, чтобы поставить первую жирную точку. Одно плохо — моя нога не любит сырость, так что этот сектор восприятия приходится жестко отключить. Сейчас я иду бесшумно и легко, по старой привычке — с пятки на носок.

С внешней стороны ржавая сетка-рабица давно просела.

Прижимаюсь спиной к кирпичной стене трансформаторной будки, оценивая обстановку. Тактическая память включается мгновенно, без задержек, минуя три года «гражданки».

На территории терминала — три черных габаритных внедорожника на въезде. В окнах административного здания в глубине ангара едва заметно горит тусклый желтый свет.

Охраны с этой стороны — четверо. Двое дежурят у ворот, лениво переминаясь с ноги на ногу под козырьком черного входа. Еще двое делают обход вдоль глухой стены склада. Работают топорно, дистанцию не держат, курят, подсвечивая рожи огоньками сигарет. У Волкова есть хорошие натасканные бойцы и часть из них, вероятно, готовится встречать меня у главного входа хлебом, солью и свинцом. Еще часть стережет Евсеева. Но вот эти четверо — явно «свежее», ненатасканное мясо.

Я выжидаю, пока патрульная пара скроется за углом склада и делаю шаг вперед.

Бесшумный быстрый рывок через открытое пространство, чтобы снова слиться с тенью у кирпичной кладки. Первый патрульный идет чуть впереди, на ходу стягивая капюшон. Второй отстает метра на три, ковыряясь в телефоне. Идеальные мишени.

Мое появление за их спинами они даже не ощущают.

Левой рукой перекрываю рот заднего охранника — жесткая тактическая перчатка намертво блокирует любой звук. Подсекаю его ногой под колено, ломая баланс. Мужик по инерции валится назад, на меня. Короткий, выверенный до миллиметра удар рукоятью ножа в основание черепа — и его тело обмякает. Готов поспорить, он даже не понял, что произошло. Аккуратно опускаю его в сырую грязь под стеной.

Первый охранник успевает почувствовать неладное только через секунду. Начинает оборачиваться и инстинктивно тянется к кобуре под курткой:

— Серый, ты чего там...

Я не даю ему закончить.

Сокращаю дистанцию беззвучным шагом.

Перехватываю запястье, выворачивая сустав наружу практически до упора.

Свободной рукой с силой вбиваю лезвие снизу вверх, под подбородок.

Мягкие ткани поддаются без сопротивления, лезвие входит почти по самую рукоятку. Единственный звук, кроме шума дождя, который раздается в это мгновение — легкий, почти приятный хруст.

Охранник коротко, судорожно выдыхает мне в лицо запах дешевого кофе и сигарет. Глаза мгновенно стекленеют. Я удерживаю его тяжелую тушу еще секунду, аккуратно вытаскивая сталь, а потом валю его в траву рядом с первым.

Два минуса. Чисто. Беззвучно.

Молодец, капитан, секунд шесть-семь? Почти золотой стандарт.

Я вытираю нож, возвращаю его в ножны и достаю «Глок». Нужно ускоряться — оставшиеся двое могут забить тревогу, если патруль не вернется через пять минут.

Я обхожу ангар с тыльной стороны, проскальзывая внутрь через приоткрытую пожарную дверь. Внутри склада темно и воняет машинным маслом. Здесь звук дождя кажется громче, потому что удары по крыше умножает эхо внутри.

Двое оставшихся охранников стоят у входа в офисный блок: греют руки у электрического обогревателя и тихо переговариваются.

Я поднимаю ствол. Ловлю мушкой голову левого.

Два коротких, глухих хлопка выстрелов сливаются с очередным раскатом грома за стенами ангара.

Оба валятся на бетонный пол практически одновременно.

Никаких криков.

Ноль суеты.

Только тяжелые, радующие слух влажные шлепки тел о бетон и металлический стук выпавшего из рук оружия.

Дорога к Евсееву открыта.

Я подхожу к тяжелой металлической двери офиса в глубине ангара. Из щели под ней пробивается полоска света. Сука, столько лет прошло, а ебучий евсеевский одеколон я до сих пор узнаю. Он смердит на порядочном расстоянии, как будто мелкий пиздюк поливается им сверху донизу.

Задерживаю дыхание, чтобы лучше слышать вальяжный голос Кирилла и приглушенный смех двух его личных телохранителей.

— ...да говорю тебе, Волков уже все порешал, — хвастается Кирилл. Наглая уверенность человека, который в своей жизни не решил ничего толкового, никуда не делась. И меня от нее все так же привычно тошнит. — Скоро весь этот вкусный жирный кусок транзита упадет мне в руки, как послушная блядь. И я с огромным удовольствием буду ее жарить.

Ну-ну.

Медленно опускаю дверную ручку. Заперто изнутри на какую-то китайскую защелку — я же эти терминалы за три году знаю как свои пять пальцев. Делаю полшага назад, группируюсь и с силой вбиваю подошву тяжелого берца прямо в область замка.

Дверная рама жалобно трещит, металл выгибается и дверь с грохотом распахивается внутрь, ударяясь о стену.

Я вваливаюсь в комнату мгновенно, ведя стволом строго перед собой.

Кабинет просторный и отделанный дешевым пластиком под дерево. Света здесь вполне достаточно, чтобы за полсекунды оценить обстановку.

Телохранители Кирилла — двое крепких бугаев в тактических куртках — реагируют профессионально: мгновенно срываются со своих мест, пытаясь выхватить оружие.

Но даже с серьезной потерей функциональности — я быстрее. Намного.

Мой «Глок» издает два глухих, сдвоенных хлопка.

Первая пуля входит левому телохранителю точно в переносицу, вышибая мозги на пластиковую обшивку стены за его спиной. Он падает на стол, сметая на пол бутылку коньяка, которую Евсеев, видимо, уже распивал за победу.

Второй успевает наполовину вытащить ствол, но вторая пуля пробивает ему горло. Он хрипит, пытается зажать рану руками. Между пальцами фонтанами лупит темная густая кровь. Бугай сначала валится на колени, а потом медленно оседает на бок.

Кирилл Евсеев застывает в глубоком кожаном кресле.

Его одутловатое лицо стремительно бледнеет до серого.

Стакан с коньяком выпадает его толстых ослабевших пальцев, и глухо ударяется об дешевый ковер. Губы судорожно подрагивают, а в расширенных, полных дикого ужаса глазах отражается только мой силуэт.

— Привет, Кирюха, — делаю шаг в комнату и прикрываю за собой разъебаную дверь. — Давно не виделись.

Комната быстро наполняется запахом коньяка, смешанного с металлическим запахом свежей крови. Два тяжелых тела на полу больше не шевелятся. Из пробитого горла второго телохранителя все еще лениво толчками вытекает темная, почти черная жижа, предавая обстановке налет легкой киношности. На самом деле, вот этот момент — когда лужи на полу еще несколько минут лаково блестят — чуть ли не единственное, что обычно более-мене реалистично показывают в фильмах. Все остальное — полная туфта.

Я опускаю ствол и делаю несколько медленных шагов вперед. На полу остаются грязные следы, но это в сущности уже не имеет значения — после того, как я тут закончу, и так будет понятно, что дело не «оторванном тромбе».

Евсеев так и сидит в кресле, только теперь трусливо, изо всех сил жмется лопатками в кожаную спинку. Толстые пальцы судорожно, до бели, цепляются в подлокотники. Лоб потный, губы дергаются в бесплотной попытке сформировать хотя бы один членораздельный звук.

Из всего царящего на столе бумажного хаоса в глаза бросается фото.

Моя Санни. И Ромка. В кафе, судя по надписям на витрине — в Риге.

Смеются друг другу. Ру деловито, хоть и неправильно, держит ложку.

Он здесь чуть меньше чем сейчас, на заднем фоне видно цветущие магнолии. Это, наверное, еще весной, до того, как она прилетела открывать свой бутик в «Скайлайне».

Я крепко сжимаю челюсти, напоминая себе, что резкие движения — это роскошь, которую пока не могу себе позволить. Забираю фотку и прячу в нагрудный карман, поближе к сердцу.

Только после этого снова перевожу взгляд на Кирилла.

Странно, но конкретно в этот момент я не испытываю к нему ни ненависти, ни какой-то большой злости. Скорее, во мне сейчас только чистый профессиональный расчет.

— Ну что ты молчишь, Кирюша? — Говорю тихо и почти ласково, но Евсеев все равно дергается. — Ты вроде бы как раз рассказывал, как будешь ебать мой транзит? Продолжай. Мне очень интересно.

Кирилл судорожно выдыхает. На какую-то секунду страх в его глазах сменяется безумной, отчаянной злостью загнанной в угол крысы. Его взгляд дергается к выпавшему из рук телохранителя стволу — он лежит как раз в полуметре от ножки стола.

Можно попытаться его схватить, хотя, конечно, шансы примерно равны нулю со знаком минус. Но я бы, пожалуй, даже дал фору этому слизняку, если бы он хотя бы раз в жизни отыскал у себя яйца.

Но нет, конечно, он не рискнет.

— Ты… ублюдок… — шипит Евсеев, и его голос все равно срывается на визг. — Думаешь, что победил? Да ты труп, Аггер! Ты отсюда живым не выйдешь, блядь! Если я через минуту не выйду на связь — мои люди перевернут весь город. А знаешь, кто еще за меня впряжется?!

Я безразлично дергаю плечами, хотя прекрасно знаю.

— Волков тебя, суку, в бетон закатает! Мой телефон на прослушке! Сюда сейчас съедется весь спецназ! Слышишь, урод?

Он пытается нагло улыбаться, обнажая ровные белые зубы. Такой дешевый обманный маневр, потому что его правую руку, которую Евсеев пытается незаметно опустить вниз по бедру, видимо, чтобы достать мобильник, я замечаю еще до того, как он в принципе сам об этом думает.

— Ты подписал себе смертный приговор, урод, — продолжает скалиться крыса, — а за то, что ты сделал — расплачиваться будет твоя грязная подстилка. Моя бывшая невеста. Са-а-а-анни. И когда я найду ее и мелкого ублюдка, то лично…

Договорить Евсеев не успевает.

Я делаю короткий взрывной шаг вперед. Поврежденное бедро не задерживает меня ни на долю секунды — тактическая память тела отрабатывает безупречно. Левая ладонь впечатывается в его лощеную рожу, намертво блокируя рот и вжимая затылок в спинку кресла. Евсеев пытается мычать, но когда зажимаю ему нос — от резкой нехватки кислорода и паники, его глаза лезут из орбит.

Правой рукой перехватываю его ладонь, которой Евсеев так старательно типа_незаменто тянулся к карману, и с силой прижимаю ее к деревянной столешнице. Распрямляю пальцы на полированном дереве.

— Ты правда угрожаешь мне и моей семье? — говорю нарочно тихо, наклоняясь к его потной роже так близко, чтобы мог рассмотреть шрамы на моей шее. — Серьезно?

Отпускаю его лицо, но вырваться из кресла у Евсеева все равно нет ни единого шанса — мой локоть жестко блокирует его плечевой сустав. У него скорое понос и ушей польется, чем он сдвинет меня хоть на миллиметр.

Я беру его правый указательный палец.

И медленно, с холодным расчетом, выламываю его назад, против естественного изгиба сустава.

Сухой мерзкий звук ломающейся кости и рвущихся сухожилий разрезает тишину кабинета. Я бы хотел сказать, что это почти ласка для ушей, но на самом деле мне похуй. Это просто жалкое слабое, в край охуевшее говно — ничего из того, что оно генерирует, мне в принципе не интересно.

Это просто работа.

Евсеев взрывается диким, визгливым криком, больше похожем на визг свиньи на бойне. Судорожно выгибается в кресле, лупит коленями в столешницу, но я держу его намертво.

— Спецназ не приедет, Кирюша, — спокойно продолжаю я, пока он захлебывается болью. — И волшебник на голубом вертолете тоже не прилетит. Почему? Потому никто никуда не позвонит и не наябедничает. Потому что твои люди на улице… больше никуда не торопятся.

Я беру его средний палец.

— Нет! Пожалуйста, нет! Господи, остановись! — сквозь слезы и сопли воет Евсеев. Его рожа, еще минуту назад лощенная от вседозволенности, теперь покрывается красными пятнами. — Я… сделаю все, что надо! Что ты скажешь! Только, пожалуйста…!

— Конечно, сделаешь, — отзываюсь я — и делаю еще один резкий, короткий рывок пальца назад.

Новый взрыв крика, переходит в глухой хриплый скулеж.

Кирилл обмякает в кресле, его голова безвольно заваливается на бок.

Плачет и причитает, как баба.

Спесь и наглость долбоёба, за чьей спиной стоит важный полковник из высокого кабинета, испарилась за тридцать секунд. Сложно выёбываться, когда перед тобой не хрупкая женщина или испуганный ребенок, а бывший «спец», для которого человеческая плоть — просто рабочий материал.

Я отпускаю его руку и она безвольно падает на стол, ладонь стремительно опухает и синеет.

Достаю мобильник из кармана его брюк.

— Пароль?

Он что-то невнятно гундосит, балансируя на грани болевого шока. Блядь, сука, это же всего два пальца.

Чуть повысив голос, получаю правильный ответ.

Беглого осмотра достаточно, чтобы понять — у меня в руках все, что нужно.

И маленький бонус в виде разной хуеты, которую параноик Евсеев на всякий случай скринил из разных переписок с полковником. И записи телефонных разговоров. Молодец, тут можно только похвалить. Уверен, что это в принципе только вершина айсберга.

Пока ты сильно недооцениваешь полезных идиотов, полковник, они втихую собирают на тебя компромат.

По случайности — или нет? — телефон Евсеева начинает звонить.

Абонент «ВВ», но я в принципе понимаю, кто это.

Навожу на лоб Евсеева ствол, отдаю ему телефон, предварительно включив громкую связь и запись звонка, и дергаю подбородком.

— Да, — немного резко отвечает он, не сводя с меня перепуганного взгляда.

Я беззвучно прищелкиваю языком — не, Кирюша, так не пойдет, старайся лучше.

— Я просил держать меня в курсе, — рычит Волков. Он явно недоволен. Ни тебе знакомого похуизма, ни вальяжности человека, у которого все под контролем. Жопная чуйка у нас у всех работает примерно одинаково, так что не удивительно, что он задергался.

— Все в порядке, — сдержано отвечает Евсеев.

— Аггер до сих пор не появился?

— Нет, — поросячьи запухшие глазки смотрят прямо в мое усмехающееся лицо.

— Блядь, — цедит сквозь зубы Волков.

Что такое, полковник? Не нравится, что приходится откладывать акты приема-передачи? Ну, сорян.

Связь обрывается и я сразу же забираю у Евсеева телефон.

Мы смотрим друг на друга: я безразлично, он — продолжая скулить.

Когда-то давно, когда я шел на свое первое задание, в голове еще гуляла бравада, что убивать — легко. Потому что есть ориентир «свой-чужой», и чужих надо валить, раз уж они по ту сторону. На деле оказалось, что прошла хуева туча времени, прежде чем все это дошло до автоматизма, и отпала необходимость каждый раз напоминать себе, что если тормозишь и не нажимаешь на курок первым — тот, кого ты пощадишь, обязательно попытается тебя убить.

Я смотрю на Евсеева и во мне впервые в жизни нихрена не шевелится.

Потому что передо мной не человек, в полноценном смысле этого слова.

Он — бешеная собака, которая могла три года назад свалить за горизонт и спокойно жить, есть и спать. Но он, блядь, проебал этот шанс на то, чтобы испортить жизнь моей стае. Если я проебу сейчас свой, что буду до конца жизни ждать, когда это существо снова всплывает на горизонте. Ждать, что рано или поздно оно все равно попытается до них добраться.

Я не совершаю тактических ошибок дважды.

— Понимаешь, в чем прикол, Евсеев, — спокойно, без намека на сомнение, навожу на него ствол, прямо в центр лба, — Волков забыл тебя предупредить, что по коленям я больше не стреляю.

Глухой, короткий звук выстрела сливается с очередным раскатом грома за стенами ангара.

Голова Евсеева резко откидывается назад, а потом его тяжелое туловище медленно, мешком сползает на пол, заваливаясь на бок рядом со столом. Его глаза стекленеют за секунды — не сказать, впрочем, что это как-то кардинально их меняет.

Я прячу пистолет в кобуру, застегиваю куртку и беззвучно выхожу в темный коридор. А оттуда, через пожарную дверь, на улицу.

Если прислушаться — ребята Макарова уже наводят шухер у центрального входа.

Когда Волков отдуплится, что его поимели — пройдет пара часов.

Он, конечно, будет догадываться, что это я жестко его нагнул, но доказательств у него не будет — с такой форой парни вычистят здесь все: гильзы, трупы, следы. А потом все это красиво загорится.

И Волкову придется срочно готовить новый план.

По моему сценарию, хоть он этого пока и не знает.