Глава тридцатая: Аггер

Наш с Рихтером план на финишной прямой — поэтому мы сейчас молча курим у старого строительного склада и оба одинаково сильно не спешим обсуждать, что будет «после».

Дурная примета, типа, хотя лично я на такую херню уже давно не обращаю внимания. Просто в этот раз желание выбраться живым перевешивает въевшееся под кожу: «спецура» приходит в этот мир, чтобы убивать и умирать».

Первые числа декабря слякотные.

Дождь со снегом лупит по разбитым бетонным плитам, промозглый ветер с реки пробивает даже плотную куртку. Я тянусь за второй сигаретой, прикуриваю и верчу в голове фото из сообщений Санни, которые она скинула сегодня утром — они с Ромкой уже покупают какие-то специальные наборы, чтобы разрисовывать елочные игрушки. И потом, украдкой от Ру, она прислала голосовое: если я, не дай бог, не приеду к Рождеству, она мне никогда-никогда-никогда не простит.

Я слышал, что в конце Санни слишком быстро нажала на кнопку завершения диктовки, потому что дрожь в голосе практически прорвалась наружу. За все время, что мы врозь, моя гламурина ни разу не устроила истерику, ничего не потребовала, ни на что не пожаловалась и даже через экран каким-то образом умудрялась любить меня так, как я думал, меня в принципе невозможно любить.

Как умеет любить только моя мелкая — как будто я какой-то большой подарок, а не шрамированный мясник с не самым приятным бэкграундом, от которого всеми ебучими силами все-таки попытаюсь сегодня отмыться.

Правда, не святой водой, а с помощью своей любимой «игрушки» — короткой тактической винтовки с глушителем. То, что делает эта немецкая хреновина, обычно приводит разных любителей огнестрела в неописуемый восторг, а для меня это просто рабочая убойная штука. На случай, если что-то пойдет не по плану.

Хотя до этого дня все работало четко как часы.

После того, как Кирюша выпал из обоймы, Волков, разумеется, задергался.

Ну как, задергался — для таких, как эта старая сволочь, нервяки — это пошло. Но когда Евсеев неожиданно оказался мертв, а я, неожиданно, оказался жив, далеко идущие планы Волкова пошли по пизде. Вместо послушной марионетки он получил еще больше озверевшего меня, полностью слетевшего с катушек и без ручного тормоза.

В такой ситуации отдать все Рихтеру — это поменять шило на мыло.

И Волков сделал то единственное, что на его месте сделал бы любой — решил, что лучше всего стравить нас как бойцовских собак, а когда мы насмерть вцепимся друг другу в глотки, он придет на все готовенькое и пересядет из высокого кабинета в кресло какой-то эксклюзивной тачки за сумму с семью «зелеными» ноликами.

Сегодня последний акт трагикомедии «Рихтер предал Аггера». Сценарий такой: Рихтер крепко меня подставил, я забил ему стрелку с намерением прикончить. Волкову придется вмешаться, чтобы добить «счастливого победителя», а значит, он выберется их своего логова и прийдет на нашу территорию.

— Думаешь, заглотит наживку? — хрипло интересуется Рихтер, выпуская дым куда-то в темноту.

Сегодня он меня удивил.

Я как-то привык видеть его в дорогих костюмах и рубашках, а он как Золушка, прибарахлился в нехуевый такой армейский прикид. И ствол прихватил — серьезный, израильский, одним выстрелом из которого снесет полголовы. И при этом все равно умудряется выглядеть, как будто когда мы наведем тут шухер, он потом отправится в театр на «Турандот».

— Заглотит. — Как раз в этом у меня ноль сомнений — мы с Рихтером отлично разыграли маленькую войнушку и даже пару раз обменялись наводками для «маски-шоу», хотя для него это было жестче, чем для меня. Бросаю взгляд на часы и выбрасываю недокуренную сигарету. — Ну или нам обоим пизда.

Такой вариант, конечно, я тоже рассматриваю.

Абсолютно серьезно.

И все необходимые страховочные меры безопасности насчет Санни и Ромки на всякий случай тоже принял.

— Оно того стоит, Аггер? — Рихтер тоже в последний раз затягивается, и когда сигарета падает в снежно-грязевое месиво, придавливает тлеющий кончик с какой-то особой щепетильностью.

— Что именно?

— То, ради чего сливаешься.

— Это стоит вообще всего, Рихтер. Даже жизни.

— Красивая хоть девочка? — в темных глазах мелькает что-то похожее на грусть. Ее, как и этот боевой прикид, я у Рихтера тоже вижу впервые.

Вспоминаю глаза моей Соски, островок веснушек у нее на щеке.

Запах ванили.

Как держит меня во сне за руку и заставляет поворачиваться вслед за ней, чтобы обнимал всю ночь.

Как смеется, как строит мне глазки утром в ванной и как стонет вечером в кровати.

— Охуенная, — а про себя добавляю: «Единственная».

— Сдохнешь — себе заберу, так и знай, — скалится Рихтер.

Послать его нахуй получается уже только губами.

В наушнике раздается голос Макарова, который вместе с десятком людей перекрыл подъезды и создает видимость зарубы с рихтеровскими, как будто у нас тут не разборки местного масштаба, а война, мать его, миров.

Волков и его натасканная свора бывших, отбитых на голову «спецов», уже здесь.

Мы с Рихтером пересматриваемся, сбиваемся кулаками на удачу и запускаем спектакль.

Заходим в ангар, активно жестикулируя и делая вид, что еще минута — и начнем хвататься за стволы.

Рихтер орет, что я зажрался, потерял берега и он под меня не ляжет, а скорее, наоборот.

Я огрызаюсь — говорю, что он совсем ебанулся, если думает, что мне обломается его завалить.

Одновременно с этим все-таки хватаю винтовку и направляю дуло прямо ему в грудь.

Рихтер, нагло ухмыляясь, делает шаг назад. Косится на темные оконные проемы второго яруса, где, по нашей логике, уже должны занимать позиции наблюдатели Волкова.

— Саня, если ты промахнешься, когда начнется замес, я сам тебя пристрелю, — очень тихо, одними губами цедит он, продолжая картинно пятиться.

— Не промахнусь. Тихо.

Мой внутренний радар делает резкий, предупреждающий прыжок.

Секунда. Вторая.

Интуиция заводит сирену, как перед ядеркой — громкую, мозгодробительную.

Что-то, сука, не так.

Я успеваю подумать об этом за полсекунды до того, как остекление верхнего яруса взрывается тысячами мелких осколков и в темноте, как светомузыка, вспыхивают багровые «бутоны» дульного пламени.

Тяжелые штурмовые пули с диким, визгливым рикошетом крошат старый бетон, превращая воздух в серую, удушливую пыль и наполняя его едким вкусом пороха.

Рихтер «рыбкой» прыгает за стальной корпус бетономешалки.

Я рефлекторно падаю на бок, перекатываясь за бетонный блок. Бедро взрывается такой острой болью, что перед глазами на секунду плывут багровые круги. Игнорирую.

Здравствуй, жопа, Новый год, блядь.

По нам работают профессионалы, которым поставили задачу сделать так, чтобы на этом складе не осталось ничего живого. Штурмовая группа заходит плотным веером, ведя шквальный подавляющий огонь.

Волков, сука, параноик.

Или ему кто-то нас слил, но это, блядь, уже просто интрига уровня дорогой, но сказочной «бондианы», где предатели и шпионы все, даже запонки Бонда.

Хотя, сейчас уже абсолютно похуй, потому что наша с Рихтером «маленькая придуманная войнушка» только что превратилась в настоящую кровавую баню.

У меня есть пара секунд, чтобы оценить глубину жопы, в которой мы плотно торчим.

Штурмовики — это половина проблемы, причем не самая серьезная.

Но Волков, если спалил наш план, не полез бы без прикрытия посерьезнее.

А что может быть серьезнее снайпера?

Правильно — ни-ху-я.

Это просто догадка, но я уверена, что мы с Рихтером уже на прицеле.

И самое главное — для этого подойдет любая вышка сотовой связи далеко за пределами этого периметра, потому что хуй проверишь.

— Рихтер! Не высовывайся! — кричу, вжимаясь в бетонную крошку. — Снайпер!

Надо обходить штурмовую группу по флангу. Если мы задержимся в этой бетонной коробке еще хоть на минуту, снайпер выщелкает нас по очереди, как мишени в тире.

Я группируюсь, делаю глубокий выдох и коротко, с рывка, пытаюсь вынырнуть в сторону коридора, под прикрытие темноты.

Трюк — хуйня, но мой ебучий сустав все-таки «коротит» и вклинивает колено в мокрый пол.

На считанные мгновения, но этого, блядь, достаточно.

Чуйка начет снайпера меня все-таки не подвела.

На груди, прямо над сердцем, загорается и замирает крошечная красная точка лазерного указателя.

Я вижу эту точку и в голове мелькает только короткое «блядь», потому что с траектории уйти уже не успеваю. Даже если рвану, скользкий бетон задержит меня на то необходимое время, которое для снайпера будет достаточным.

Время растягивается, превращается в липкий кисель, в котором я отчетливо слышу свист летящей пули.

Как в долбаном кино про избранного, только эта реальность под мои хотелки прогибаться не собирается.

— Аггер, сука, пригнись!

Огромная, стокилограммовая туша Рихтера сносит меня с ног с силой разогнавшегося локомотива. Мы вместе летим на грязный бетон, обдирая кожу на руках и лицах.

В ту же секунду слух ловит сухой окончательный хлопок крупного калибра.

Пуля пробивает плечо Рихтера навылет, дробя кость и ключицу, и уходит глубоко в бетонный пол, выбивая секущий мне рожу фонтан каменной крошки.

Рихтер глухо охает, его тело судорожно заваливается на бок. Из разорванного плеча на грязный пол толчками хлещет кровь.

— Блядь! — Я придавливаю его к полу, загораживая собой и одновременно пытаясь оценить обстановку.

— Да... хуйня... — хрипит он сквозь зубы. Пытается ухмыльнуться, но его лицо за считанные секунды становится белым, а губы синеют от шока и стремительного обескровливания.

Ну блядь...

Внутренняя переборка падает.

С металлическим щелчком, как, наверное, падало лезвие гильотины.

Я три года держал эту тварь на привязи, потому что мне с ней некомфортно в этой новой жизни, но сегодня — да в пизду!

Боль в бедре растворяется в ядерной дозе адреналина.

Я перехватываю винтовку одной рукой, второй прижимая рану Рихтера.

Внутри больше нет ни сомнений, ни, если честно, желания играть в какие-то кошки-мышки. Остается только кристально чистый алгоритм боя, вбитый в подкорку годами тренировок.

Рихтера нужно вытащить, но сначала — разобраться со штурмовой группой.

Хорошо, что парочку дымовых гранат я с собой все-таки прихватил — на всякий пожарный. Выхватываю одну из подсумка, вырываю чеку зубами и бросаю на площадку прямо перед нами. Плотный белый дым с химической вонью в считанные секунды вырывается наружу, заполняя пространство густой завесой — теперь и для тепловизоров наемников Волкова, и для ебучего снайпера, мы — просто размытые полуслепые пятна.

— Сиди тихо, герой, — прислоняю Рихтера к бетонному остову, помогаю прикрыть рукой рот, потому что он, глотая едкий дым, сипло прерывисто задыхается. — Я сейчас вернусь.

Винтовка ложится в ладони, как влитая.

Боли я больше не чувствую.

Я вообще нихрена не чувствую, кроме ревущего внутреннего голоса, требующего рвать и убивать. В последний раз меня так жестко клинило, когда выводил Санни из особняка Захарова — тогда думал, что даже если сдохну, все равно буду как зомби рвать за нее даже зубами.

Все, что сейчас мешает моему инстинкту убийцы, превращается в тонкий фоновый шум.

Я выхожу из-за бетонного блока в серую пелену дыма, двигаясь бесшумно — с пятки на носок, чуть на согнутых.

Штурмовая группа немного рассредоточилась, но все равно стоят плотно, как кегли в боулинге, и ведут огонь вслепую, по принципу — хоть что-то да попадет.

Странно, вроде бы спецы, а элементарщину не выучили — в задымленном помещении кучковаться нельзя.

Я вырастаю из белого тумана прямо перед первым — бесшумно и незаметно. Он успевает только расширить глаза, когда ствол моего карабина упирается точно ему под бронежилет, в мягкое сплетение ребер.

Два коротких, глухих выстрела звучат примерно, как женский шепот — глушитель отрабатывает на сто из десяти. Пули сминают внутренние органы, наемник валится на колени, выпуская автомат из рук. Я перехватываю его оружие на лету, одновременно делая резкий разворот корпусом.

Второй боец Волкова пытается вскинуть ствол, но я бью его прикладом винтовки прямо в переносицу. Слышу сочный хруст ломающейся кости, прежде чем он завалится навзничь.

Не останавливаюсь, делаю несколько шагов по флангу, заходя оставшимся в тыл.

Дым постепенно рассеивается, теперь силуэты оставшейся тройки почти как на ладони.

Винтовка «выплевывает» короткую очередь.

Двое сразу валятся на бетон — один даже пытается прикрыть рукой похожую на решето грудную клетку. От очереди почти впритык не спасет даже тяжелый армейский броник, а у этих они проще — полицейского типа. Третий успевает прыгнуть за какую-то ржавую раму, но я достаю его из-за угла — один выстрел в незащищенное бедро, и когда он с воем сгибается, второй — точно в затылок.

В массивном пустом «брюхе» склада внезапно становится тихо.

С улицы раздается тяжелый, раскатистый гул.

Я усмехаюсь — это не снайпер Волкова. Это сдвоенный хлопок «Баррета» — снайпер моей группы прикрытия наконец занял позицию.

В наушник раздается спокойный четкий голос Макарова:

— Вышка чистая. Снайпер снят. Заходим на периметр и начинаем зачистку.

— Принял. Волков уйти не должен.

Я быстро возвращаюсь к Рихтеру. Он лежит на боку, поджав колени к груди. Цвет лица снова сменился, на этот раз — на землисто серый. Теперь, когда можно осмотреть место выстрела без лишней суеты, понимаю две вещи: то, что его плечу пизда, и что просто чудо, что он все еще жив.

— А говорил, что бессмертный, — хмыкаю, чтобы не драматизировать, опускаясь перед им на колени прямо в лужу крови.

— Несгораемый, а не бронебойный, — огрызается Рихтер.

Живучий сукин сын — еле ворочает языком, но кусается до последнего.

В разгрузке у меня есть пакет с гемостатическим бинтом.

— Рихтер, зубы сожми — будет больно. Чтобы язык не прикусил.

— Блядь, Аггер, — он тускло смеется — и закашливается. — Я похож на нежную фиалку? Пристрели лучше, чем такое пиз... деть.

Я разрываю упаковку и без лишних сантиментов заталкиваю пропитанный бинт прямо в рваную рану. Пальцы скользят по осколкам его костей, но я не останавливаюсь.

Рихтер сжимает челюсти. Секунду, две. А потом все-таки хрипло выкрикивает порцию злого едкого мата. Пытается стряхнуть меня здоровой рукой, но я жестко прижимаю его коленом к полу, фиксируя намертво. Продолжаю методично, до упора, паковать рану. Только так можно остановить кровь.

Сверху — стягивающая повязка. Затягиваю так сильно, что плечо Рихтера, кажется, тоже посылает меня нахуй.

Кровотечение замедляется.

— Молодец, принцесска, — вытираю окровавленные ладони об штаны, — почти не плакал.

Когда он понимает, что собираюсь сделать дальше, шипит сквозь зубы.

— Блядь, Аггер, не надо...

— Да не ной ты.

Удобнее хватаю его за здоровую руку, одним движением закидываю стокилограммовую тушу себе на плечи. Прижимаю ноги предплечьем и на всякий случай отжимаю себе его «Desert Eagle». Башку кому-то снести такой малыхой — прям милое дело.

С ногой у меня какая-то беда — не то чтобы тащить на себе центнер с фантиками такая уж легкая задача, но сейчас каждый шаг «расцветает» у меня перед глазами багровыми кляксами. Возможно, после сегодняшней прогулки снова залечу в больницу, и мне снова будут ломать то, что потом снова пересоберут и попытаются заставить работать.

Насрать.

Этот мужик спас мне жизнь, и я его отсюда вынесу.

Еще бы пол, сука, не был таким мокрым и скользким от крови, чтобы ступню не пришлось вколачивать как сваю для большей устойчивости.

Дождь снаружи разрезают фары тяжелых внедорожников.

Пацаны отработали как часы — периметр зачищен, остатки псов Волкова лежат мордами в грязь. Рихтера принимают с рук на руки, я отдаю указания передать его нашему проверенному хирургу — за три года под «крылом» Волкова кого только не приходилось штопать по-тихому. Сейчас Рихтер уже не приходит в себя, но жить он точно будет. Это главное.

Макаров ждет меня у капота, мокрый от дождя и как обычно — с полным похуизмом на лице. Его не парит даже то, что сигарета, которую он медленно со вкусом курит, промокла и едва тлеет.

— Где Волков?

— Пытался уйти, — Макаров кивает в сторону дальних ворот. — Парни заблокировали выезд грузовиком. «Мерс» влетел прямо под прицеп.

— Идем.

На ходу на всякий случай проверяю рихтеровский ствол. Скорее по привычке — не верю, что он явился бы на такую зарубу с холостыми или пустой обоймой. Чувствую, что хромаю, но все равно не сбавляю темп.

Черный «мерин» Волкова плотно сидит под тяжелой рамой армейского КрАЗа. Капот тачки смят в гармошку, подушки безопасности сработали, но кабина плюс минус цела.

Подхожу к водительской двери. Сквозь тонированное стекло не без удовольствия рассматриваю напряженное, почти что испуганное лицо полковника. Он очень старается не подавать виду, что моя рожа, хоть и побитая, но все равно живая, вызывает у него острое желание заблокировать дверь изнутри.

Я лениво улыбаюсь.

Боишься, сука? Мало боишься.

Одного удара рукоятью тяжевого пистолета в центр бокового стекла достаточно, чтобы оно покрылось густой паутиной трещин, но выдержало. Второй удар заставляет стекло осыпаться внутрь салона.

Просовываю руку внутрь, нахожу ручку и распахиваю дверь.

Волков пытается отползти на соседнее пассажирское сиденье, но я хватаю его за воротник пиджака. Рывком выдергиваю холеную тушу.

Полковник с тяжелым шлепком валится спиной в лужу прямо возле переднего колеса.

Смотрю, как дождь и грязь пропитывают его дорогой костюм — и нихрена не чувствую.

Как отрезало от желания что-то ему припоминать.

Когда направляю внушительное дуло прямо ему в переносицу, Волкова окончательно прорывает. Куда подевался всемогущий полковник — просто мистика, потому что вместо него передо мной обычный перепуганный мудак. Кюрюха вон так же скулил, когда понял, что живым не выберется.

— Аггер, остановись! — Волков, упираясь локтями в грязь, пытается отползти назад. — Не подписывай себе смертный приговор! Если ты меня хоть пальцем тронешь — завтра на твои поиски отправят весь ресурс. Ты знаешь, что они могут и страну вверх тормашками перевернуть!

— Допустим, но тебе с этого какая радость, если ты все равно к этому времени сдохнешь?

Нижняя губа Волкова предательски трясется, выдавая его страх.

Я убираю ствол, прикуриваю — и неторопливо, с расстановкой, пересказываю ему все, что нашел в телефоне Евсеева — его связи с поставками оружия, явно несогласованные с самым «верхом». Подтверждающие аудиозаписи их личных разговоров, скриншоты переписок. И самое «вкусное» — юридические документы, связывающие Волкова с офшорными счетами Кирилла.

В принципе, это далеко не все, но даже такой капли в море достаточно, чтобы Волков в полной мере оценил глубину и неприятный запашок из жопы, в которой торчит глубоко и серьезно. Он слушает с таким выражение лица, будто видит вместо меня собственную могилу.

— Странно, что ты не подстраховался со своим сладким мальчиком, — позволяю себе каплю иронии. — Он вот нашел способ насрать тебе даже после смерти. Учись, Волков — когда марионетка отбивается от рук, она первым делом хватается за нож — сначала чтобы обрезать веревки, а потом — чтобы зарезать кукловода. Потому что — заебалась.

Хотя, конечно, я сейчас совсем не о Кирилле.

Когда первый шок спадает и Волков пытается пошевелиться, блокирую его поползновения, придавив ботинком его ладонь. Прямо в грязь. Давлю нарочно медленно, с холодным расчетом, перенося весь свой вес на его пальцы.

Под подошвой раздается сухой и приятный хруст ломающихся костей.

Волков визжит и дергается, но сбежать из-под моего ботинка у него нет ни единого шанса.

— Что ты от меня хочешь?! — пытаясь выплюнуть хоть часть боли через крик, орет Волков. Брызжет слюной, как дикая собака.

— Хочу, чтобы ты свалил на пенсию. Прям вот завтра — проснулся с этой мыслью и понял, что «ты устал и мухожук» и жить не можешь — так хочешь свалить на дачу и сажать капусту. До конца своих дней.

Я убираю ногу с изуродованной ладони. Волков судорожно жмет сломанную руку к груди, воя от боли и захлебываясь грязной жижей.

— Весь этот архив уже загружен на независимые европейские серверы. Если со мной, с Рихтером или с моей семьей в Риге хоть что-то случится, — затягиваюсь — медленно, с наслаждением — и выпускаю дым вниз, куда-то в его сторону, — эти файлы уйдут во внутреннюю безопасность в ту же секунду. Ты меня хорошо сейчас слышишь? Понимаешь? Кивни, блядь.

Волков тут же кивает — слишком часто и слишком нелепо как для человека, который еще пару часов назад думал, что держит бога за бороду, а нас всех — за яйца. А теперь мне даже пристрелить его не хочется — потому что он жалок. Евсеев был дикой безмозглой шакалиной, а этот — просто обосранный старик. Он, в отличие от своего выкормыша, прекрасно знает, что будет, если проебет этот щедрый шанс спокойно встретить старость.

— Вот и молодец. — Поворачиваюсь к Макарову, который все это время молча наблюдал за воспитательным процессом. — Зачистите здесь все. «Мерседес» — на разборку, трупы утилизировать.

— Сделаем, Александр Дмитриевич, — кивает, рывком ставит Волкова на ноги и уводит.

Возможно, взгляд в эту минуту у меня такой, что нас лучше и правда держать на расстоянии.

Еще одна затяжка оседает в легких горечью... и облегчением.

Я нарочно немного, до онемения, задерживаю дым во рту, потому что это — последний раз.

Выбрасываю окурок в грязь, наблюдая за тем, как огонек на кончике с шипением гаснет в луже.

Все, теперь точно бросаю.

Блять, Соска, соскучился по тебе — пиздец.