Глава тридцать первая: Санни

— Мама, смот...р-р-рли! У меня тоже есть луль!

С абсолютно счастливым видом Ромка показывает мне круглый имбирный пряник, чересчур щедро и по-детски криво залитый белой глазурью. На крошечном носу и щеках моего кенгуренка красуются пятна муки и мазки глазури, которую он с жадностью слизывает с пальцев, громко причмокивая.

— Руль, — поправляю его все еще с трудом подающееся «р». Пытаюсь вытереть ему щеки, но Ромка недовольно вертит головой, и пытается домазать пряник.

Кажется, теперь глазури на нем больше, чем самой начинки.

Завтра — Рождество, так что мы с Ру печем медово-имбирные пряники в виде елочек, елочных шаров и смешных человечков.

Я до последнего откладывала, потому что хотела заняться этим втроем, но...

Часть мы уже разукрасили и пряники подсыхают на пергаменте на столешнице, подальше от рабочей зоны, часть разукрашиваем сейчас.

— Мама, а давай... оставим? — Ру показывает пальчиком на несколько штук, которые я отложила в сторону. — Папа Сася приедет — и мы тоже покр-р...расим цветным.

Сердце сжимается и пропускает удар, как будто его слишком сильно зажали в тиски.

Паника в считанные мгновения превращает воздух в легких в колючий лед, но я все равно заставляю себя дышать ровно и спокойно, чтобы Ромка ни в коем случае не почувствовал мое состояние. В последние дни я почти не сплю, мало ем и с трудом существую, потому что Аггер не выходит на связь.

Он предупреждал, что так будет.

Даже, не вдаваясь в подробности, объяснил почему так надо.

Но к концу третьих суток тотальной тишины сложно оставаться безмозглой ванильной оптимисткой, хоть я и стараюсь изо всех сил.

— Конечно, Ру. Обязательно разукрасим вместе с папой. Сложи их в ту жестяную коробку на комоде, хорошо?

Ромка деловито сползает со стульчика и бережно, по одному, складывает пряники в банку, пока я выкладываю досыхать оставшиеся.

У Александры Захаровой никогда не было уютных семейных традиций, а Александра Ларсен всеми силами пытается их найти, поэтому мы делаем пряники, украсили елку купленными на барахолке старыми игрушками из дутого стекла и пенопласта, а в холодильнике маринуется гусь. У меня есть сильные опасения, что я превращу его в несъедобные угли, но я категорически отказалась от помощи Санты и отправила ее на каникулы до Нового года.

В канун Рождества в доме уютно пахнет поджаристой корочкой имбирного теста, корицей и хвоей от огромной живой елки.

Все просто запредельно, нереально хорошо.

Моя новая капсульная коллекция в «LARSEN Bespoke» взорвала рижский бомонд три недели назад. Все позиции разлетелись за первые два дня, а заказы на индивидуальный пошив расписаны на месяцы вперед. Рижские модники в восторге от «мягкой брони», а я — в дикой, ломающей тоске по своему Доберману.

Мне страшно о таком даже думать, но сейчас кажется, что когда четыре года назад я мысленно его похоронила, мне и то не было так больно. Сейчас я почти постоянно чувствую себя оторванной от целого, лишенной легких и сердца, потому что не могу толком дышать, а через дыру в груди ужасно сквозит. Я пытаюсь прикрыть ее приятными предпраздничными заботами, чтобы тоска не начала выдувать приятные воспоминания и веру в то, что мы, вопреки всему, будем вместе. Всегда.

Я в сотый раз за день достаю телефон, но там все так же тихо.

Наша переписка замерла три дня назад. Его последнее короткое сообщение: «Буду без связи. Не скучай, Соска», после которого — только мои видео, фото и голосовые, которые я шлю ему так же бесконтрольно, показывая каждую мелочь. Как Ромка смешно «бреется» зубной щеткой, потому что «хочет, как папа Сася», как Астра осваивает новую обувь и высоко поднимая ноги, вышагивает по тонкому снегу. Как вчера украшали елку, как сегодня замешивали тесто и как я отправила в мусор первую, безбожно подгоревшую партию.

Все это отмечено одной сиротливой серой галочкой. Он не в сети.

Три дня тишины, наверное, не такой уж большой срок. Люди уходят в плавание, лезут в горы или поднимаются высоко в небо на недели или даже на месяцы. Но для меня каждый час ощущается, как изощренная пытка. Я знаю, что Саша закрывает все гештальты нашего общего прошлого, что зубами вырывает наше право на мирную жизнь.

Но господи... как же страшно.

Сегодня мы ложимся спать позже обычного — уже за десять, но Ромка никак не хотел укладываться, сторожа елку с видом человека, который точно поймать Санту за бороду — надо только дать ему время и не отвлекать. Но в конце концов начал клевать носом.

Я подхватываю его на руки, прижимаю к своему плечу и поднимаюсь в спальню.

В детскую он сегодня наотрез идти отказывается, поэтому укладываю его в свою кровать. Через пару минут ворчания, что он еще хочет немножко подождать Санту, крепко засыпает. Честно говоря, мне сегодня тоже не хочется спать одной — за окном воет налетевшая метель и я уже мысленно готовлюсь завтра пробивать выход на улицу с лопатой в руке.

Я укладываюсь рядом, на самый край матраса. Накрываю его одеялом повыше, вдыхая родной ромашковый запах его волос. Гарм и Астра тоже рядом, но на этот раз на полу. Теперь между ними тишь и благодать, и доберман даже не против, если она иногда кладет голову ему на холку.

Но заснуть еще долго не получается. За окнами настоящая метель, белые хлопья снега безумным вихрем кружатся в свете садового фонаря, а ветер глухо бьется в стекла, заставляя сердце колотиться в рваном, как будто предынфарктном ритме.

Кажется, только под утро голова наполняется странным тревожным сном.

А потом снова наступает резкое пробуждение.

В комнате все еще идеально тихо — никакого шума, никаких посторонних звуков. Метель как будто тоже устала и затихла, оставив после себя маленькие сугробы на окнах. Часы на прикроватной тумбочке тускло светятся зеленым — почти четыре утра.

Но в доме что-то изменилось. Даже воздух стал другим.

Аккуратно, чтобы не разбудить спящего Ромку, приподнимаюсь на локтях.

И сразу обращаю внимание на собак, потому что они синхронно идут к двери: Астра, напряженно держа уши, а Гарм — мотая головой и нетерпеливо, как будто сам не верит, виляя обрубком хвоста.

Я прижимаю руки к груди, задерживаю дыхание, потому что легкие выламывает от желания кричать.

Но я верю своему псу — он узнал бы вожака за километры.

Гарм никогда не стал бы встречать незнакомца вот так — нетерпеливо радостно поскуливая и переминаясь с лапы на лапу. А вот Астра беспокоится, потому что для нее этот внезапный ночной визит — потенциальное нарушение периметра. Она медленно пригибает голову к полу, шесть на ее загривке поднимается, а в горле зарождается тонкий предупреждающий рык. Но она видит спокойствие Гарма — и прижав уши к голове, косится на меня с немым вопросом: «Почему мы не нападаем?»

— Свои, Астра. Тихо. Это свои.

Хочу встать — но недосып, усталость и внезапное расслабление во всем теле превращают мои ноги в соломенные палочки, подламывающие от любого движения.

И снова сажусь на кровать, что есть силы цепляясь пальцами в простыню.

Из коридора тянет легким, наполненным запахом мороза сквозняком, вслед за которым в мою спальню бесцеремонно вторгается самый лучший в мире аромат — нагретых камней, горчинки и пепла. Этот коктейль заполняет мои легкие до отказа.

Я смотрю на два метра моей белобрысой любви — и закрываю рот ладонями, чтобы не всхлипнуть слишком громко и не разбудить Ромку.

Он выглядит безумно уставшим, мой Доберман.

Кожаная куртка еще кое-где припорошена снегом, под глазами — тени, раненная нога чуть тяжелеет при каждом шаге, но все равно самый красивый, сильный, надежный и лучший мужчина на земле.

Мой мужчина.

Аггер гладит Гарма по голове, что-то тихо говорит Астре, но она с непривычки пятится.

А потом идет ко мне — тяжело, уверенно, держа в одной руке огромный букет пионов. Господи, я не представляю, кем нужно быть, чтобы раздобыть их в четыре утра в декабре, но догадываюсь, какие круги ада ему пришлось пройти, чтобы быть сейчас здесь, рядом.

— Привет, — он медленно опускается передо мной на корточки прямо у края кровати. Немного охрипший голос вибрирует прямо у меня под ребрами, лаская слух лучше любой музыки. — Я же обещал, что вернусь к празднику. Держи свои сорняки.

— Са-а-ашка... Са-а-а-ашка... — Я сползаю на пол, утыкаюсь носом в его грудь, цепляясь руками в любимые широкие плечи. Вдыхаю его запах и едва не задыхаюсь от лавины облегчения. — Сашка, господи...

Бросаю букет на кровать и лихорадочно стягиваю с Аггера мокрую куртку. Пальцы предательски дрожат, путаясь в молниях — он, помогая мне, послушно расправляет плечи.

Теперь, когда глаза привыкли к темноте, я могу лучше рассмотреть его лицо: на левой скуле красуется глубокая свежая царапина, висок рассечен, а пальцы на левой руке руки плотно перемотаны пластырями. Он весь в ссадинах и уставший до полусмерти, но я все равно чувствую себя в полной безопасности, когда он рядом. И хочется защищать его, обнимать, закрывать собой хотя бы от того, от чего я могу его уберечь.

Я люблю тебя, Доберманище.

Так сильно, что в одно сердце все не вмещается.

Так нежно, что хочется пробраться тебе под кожу.

Но у меня опять, как всегда не хватает слов и воздуха в легких, поэтому я просто обнимаю его за шею, тычусь, как слепой котенок, губами то в колючую щеку, то в подбородок, пока не нахожу губы — уже раскрытые для меня, жадные, горячие и твердые. Я реву, поэтому целуемся мы со вкусом соли, но это не мешает Аггеру глухо стонать мне в рот. Большие руки обхватывают меня за талию, тянут к своему телу с такой силой, словно он пытается смешать нашу ДНК. Держит намертво. И я знаю, что он скажет еще до того, как произнесет это вслух:

— Все, — скорее чувствую, чем вижу, как улыбается. — Можешь забыть, чтобы по-королевски одной спать в кровати.

— Поэтому и реву, — подыгрываю и все равно реву.

Мы все равно шумим, хотя очень стараемся говорить шепотом.

— Ма-а-ама? — Сонный Ромкин голос заставляет нас на секунду замереть.

Аггер осторожно выглядывает из-за моего плеча, пока Ру сонно перекатывается на живот и немного пошатываясь, садится. Трет кулачками сонные глаза, пока я незаметно тянусь, чтобы включить неяркий свет ночника.

И когда мои любимые платиновые вихри видят друг друга — круглая Ромкина мордаха мгновенно озаряется сумасшедшим, чистым восторгом.

— Ой, Сася! — Он все так же складывает ручки на груди, и пищит на всю комнату, с разбегу запрыгивая Аггеру на шею. — Папа! Папа Сася при-и-и-шел!

Саша ловит его на лету, прижимает к груди, на секунду жмурясь от какого-то невыносимого, острого счастья. Мы пересекаемся взглядами над светлой Ромкиной макушкой — и я громко шмыгаю носом, на этот раз уже не сдерживаясь. Ну и что, что я в сопли? Мое счастье вот такое.

— Привет, гонщик, — его голос все-таки дает предательскую трещину. Губы дергаются в расслабленной улыбке. Готова поспорить, под елкой Ру сегодня найдет еще одну монструозную машинку, возможно даже не одну.

— Я сделал р-р-руль! — Ромка с восторгом, захлебываясь словами, рассказывает ему про печенье, и что мы оставили в коробке, чтобы разукрасить с ним.

Они болтают пару минут, за которые я успеваю заметить, как Аггер дважды сдерживает желание зевнуть.

Я ловлю момент, когда пересекаемся взглядами, одним губами спрашиваю, хочет ли он чай или кофе, или кусочек моего сердца с сахарной пудрой?

Он неопределенно дергает плечом, я подрываюсь с кровати и бегу вниз, чтобы выдохнуть и принести ему это печенье и чай, и может быть сделать пару сэндвичей на скорую руку. Оглядываюсь только на секунду, в дверях — ловлю, как Саша бережно укладывает Ромку обратно на подушки, устраиваясь рядом и подпирает голову кулаком, слушая непрекращающийся поток детских рассказов обо всем на свете.

Астра бесшумно трусит следом за мной на кухню, трогая прохладным носом мои ноги, чтобы гладила и успокаивала ее легкую панику. Пальцы еще немного дрожат, когда нажимаю кнопку чайника, достаю чашки и ломтики лимона и апельсина из холодильника. На отдельное блюдце — печенье и Ромкин «руль». А когда через десять минут возвращаюсь в спальню, держа в руках маленький поднос, то с глупой улыбкой замираю на пороге.

В комнате тихо, на кровать мягко ложится полумесяц света от уличного фонаря.

Аггер даже толком на разделся, только скинул тяжелые ботинки и остался в штанах и футболке. Он лежит на боку, полностью выжатый, опустошенный дорогой и выигранной войной. Голова утонула в моей подушке, правая татуированная рука бережно, собственнически прижимает к боку Ромку. Кенгуренок спит без задних ног, уткнувшись носом прямо ему в плечо, пухлой ручкой обнимая его за шею.

Мои любимые платиновые вихри.

Я готова сторожить их сон так же отчаянно, как Аггер сторожит нас.

Но не сегодня.

Сегодня мой шрамированый Доберман просто немного устал.

Гарм лежит в ногах и тоже впервые за долгое время позволяет себе растянуться на всю длину, вытянув лапы и забросив большую голову Саше на колено. Вожак на месте, значит, охрана может спать.

Толчок мокрого носа куда-то в область голени, заставляет оторвать взгляд от этого зрелища. Астра стоит рядом, неуверенно переминаясь с лапы на лапу, смотрит то на меня, то на сопящую в три носа кучу малу. Она больше не выглядит настороженной, скорее, как-то почти по человечески любопытной.

Я опускаю поднос на тумбу, присаживаюсь перед овчаркой на корточки и ласково глажу ее по голове.

— Ну что, — чешу ее за ухом, позволяя лизнуть свое запястье, — хочешь к ним?

Астра тихонько деликатно скулит в ответ и делает один робкий удар хвостом по моей ноге.

— Иди, это ведь теперь и твоя стая.

Малинуа делает один медленный осторожный шаг к кровати. Замирает у края, словно прислушивается к своим ощущениям. Оглядывается, я говорю «иди, все хорошо» и она аккуратно, бережно перенося вес с лапы на лапу, забирается на постель — впервые, за все время, что живет с нами. Укладывается с самого края, принюхивается и лизнув Гарму лапу, кладет на него голову.

Я забираюсь на кровать с другой стороны, осторожно протискиваюсь под теплый бок Аггера. Его свободная рука даже во сне инстинктивно реагирует на мое движение — ложится на талию, притягивает ближе.

Закрывая глаза под тяжестью его руки, я впервые за все эти долгие годы чувствую абсолютную, железобетонную и ничем не разрушимую безопасность.

Теперь все действительно хорошо. Мой Доберман — дома. Навсегда.