Глава 69

Мысли в моей голове метались, как стая обезумевших птиц. Император. Рэйв. Заказчик. Резня. Каждое слово было осколком стекла, впивающимся в сознание. Я стояла посреди малого зала, пока леди Кларисс отдавала распоряжения охранникам, и чувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Миледи, — голос управляющей вернул меня в реальность. — Вам нужно в ванную. Немедленно. Вы должны смыть с себя… всё это.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Мое мое простое платье теперь липло к телу, отяжелевшее от грязи и чужой смерти.

Леди Кларисс проводила меня в супружескую спальню. Слуги уже суетились, наполняя огромную мраморную ванну обжигающе горячей водой. Они работали молча, стараясь не смотреть в мою сторону, их лица были бледными и испуганными. Весть о том, что произошло, уже, несомненно, разнеслась по особняку.

Когда я осталась одна, я с отвращением сорвала с себя платье и бросила его в угол. Оно упало на пол бесформенной, грязной грудой. Я шагнула в воду, и она обожгла кожу, но эта физическая боль была почти спасительной, она отвлекала от боли внутренней.

Вода вокруг меня окрасилась в розоватый, тошнотворный оттенок. Я терла кожу до красноты, до боли, словно пыталась содрать не только грязь, но и саму память о криках, о запахе крови, о пустых глазах убитой женщины.

Но смыть воспоминания было невозможно. Они стояли перед глазами, и вместе с ними росло новое, леденящее душу понимание.

Император не спаситель. Он — кукловод, а все мы — его марионетки, которых он дергает за ниточки в своей великой, жестокой игре. Он позволил случиться резне, чтобы потом явиться и показать могущество, укрепляя свою власть и веру народа в его божественную силу.

А Рэйв… Мысль о нем была еще более сложной. Его ярость, его бешенство в той деревне… это не было игрой. Он был человеком, который пришел в неконтролируемую ярость от одного вида крови на моем платье. И эта мысль, как ни странно, не пугала. Она вызывала странное, темное, неправильное чувство… безопасности.

Я провела в ванной почти час, пока вода не остыла. Выбравшись, я надела простую ночную сорочку из тонкого хлопка и села в кресло у камина, в котором уже потрескивал огонь. Я не ложилась в кровать. Я ждала.

Время тянулось бесконечно. Часы на камине отбивали минуты, каждый удар — как шаг, приближающий его возвращение. Я не знала, сколько прошло времени — час, два, три? — когда воздух в комнате вдруг дрогнул.

Рядом с дверью возник тихий, рваный шепот разрываемого пространства. Черное пламя лизнуло паркет и тут же исчезло, оставляя после себя фигуру Рэйва.

Он выглядел так, словно прошел сквозь ад. Его мундир был забрызган темными пятнами, которые в свете камина казались черными. На его лице, на руках, даже в спутавшихся волосах виднелись следы кровавой бойни. От него пахло кровью и можжевельником.

Он замер на пороге, и наши взгляды встретились. Его глаза, обычно холодные и непроницаемые, сейчас были пусты. Выжжены дотла той яростью, что я видела в деревне. В них читалась лишь глухая, всепоглощающая усталость.

Не говоря ни слова, он прошел мимо меня, направляясь в ванную. Дверь за ним закрылась, и вскоре я услышала плеск воды. Он тоже пытался смыть с себя эту ночь. С досадой подумала, что никто не менял воду, а та, что осталась после нее уже не была чистой и теплой.

Я продолжала сидеть в кресле, обняв колени. Я ждала, не зная, чего боюсь больше — того, что он выйдет и продолжит начатое ночью, или того, что он просто ляжет в кровать и проигнорирует мое существование.

Когда он вышел, на нем было лишь полотенце, обернутое вокруг бедер. Он вытирал волосы другим, и его движения были медленными, почти заторможенными. Он не посмотрел в сторону кровати. Он подошел прямо ко мне, к креслу, в котором я сидела, сжавшись в комок.

Он остановился передо мной и медленно опустился на одно колено, оказываясь на одном уровне с моими глазами. В его взгляде больше не было ни ярости, ни желания, ни насмешки. Только та же глухая, бездонная усталость.

— Я закончил, — его голос был хриплым, тихим.

Он не сказал, что именно он закончил. Но я знала. Кость за костью.

Моя рука сама собой поднялась. Медленно, неуверенно, я коснулась кончиками пальцев его щеки, на которой виднелась небольшая, уже запекшаяся царапина. Он не вздрогнул, не отстранился. Просто закрыл глаза, на мгновение прижавшись щекой к моей ладони.

‒ Давай, ты сегодня просто побудешь со мной? Я не хочу сейчас бороться за право быть твоим мужем.

От его слов в груди поднялась волна протеста, но я смягчила слова, сорвавшиеся с губ.

‒ Ты никогда за это право не боролся. Только издевался.

‒ Дорогая, ‒ на его губах появилась знакомая усмешка, но она была слабой. Он обхватил мою ладонь, прижав сильнее к щеке, открыл глаза и посмотрел так пронзительно, что у меня все перевернулось в душе. ‒ Я обожаю видеть твою строптивость. Обожаю твое возмущение и гнев. Они лучше, чем равнодушие.

Я непонимающе моргнула, ожидая, когда он продолжит. Пояснит.

‒ Пока ты злишься ‒ думаешь обо мне, ‒ он осторожно отвел мою руку и поцеловал запястье. ‒ Моя жена хоть и была яркой, но я никогда ее не замечал. Она была серой, как и все остальные. А ты с первого дня… Такая красивая, желанная. Там, в камере, я сам не понял почему вдруг так захотел ее… тебя. Когда в ванной сказал, что она стала красивой, я тоже не понимал.

Я медленно выдохнула, кажется, понимая, что он сейчас скажет.

‒ Только после слов императора, сопоставив все что чувствовал с тем, что видел, я понял в чем дело. Ригида была пустышкой, ее тело было ничем, пока в нем не появилась ты.

Я покачала головой и попыталась отнять руку, но Рэйв не позволил.

‒ Но ты и после этого продолжал обращаться со мной, как с вещью.

‒ Я уже сказал, что делал это, чтобы ты злилась. Злишься — чувствуешь. Хуже всего равнодушие.

Я открыла рот, чтобы возразить, но также его и захлопнула, вспомнив свою прошлую жизнь. Когда муж завел любовницу, он ведь тоже поначалу стал просто равнодушным. Это очень душило.

‒ Ты хотел, чтобы я тебя ненавидела?

Рэйв снова усмехнулся, выпустил мою руку и зарылся пальцами в мои волосы.

‒ А ты ненавидишь?

Нет. Вовсе нет. Я даже неприязни не чувствовала. Сердце стучало, дыхание было сбито и все, чего мне хотелось, это прижаться к нему и позволять себя обнимать.

Я прямо смотрела ему в глаза.

‒ Нет.

‒ Тогда, разве все остальное имеет значение?

Рэйв склонилсяк моему лицу и нежно поцеловал.

Я ответила ему. Без борьбы, без мыслей о магии Сантис или приказах императора. Я просто ответила, потому что в этот момент, в этой тишине, это казалось единственно правильным.

Поцелуй углублялся, и нежность медленно уступала место знакомой, требовательной власти. Его рука переместилась с моих волос на затылок, притягивая меня ближе, не давая отстраниться. Это был Рэйв. Тот самый Рэйв, который не умел быть робким, который брал то, что хотел. Но сейчас в этой его власти не было унижения. Была лишь уверенность.

Он легко поднял меня на руки, отрывая от кресла, словно я была невесомой. Я не вскрикнула, не стала сопротивляться. Лишь обвила его шею руками, уткнувшись лицом в изгиб его плеча, вдыхая этот сложный запах можжевельника, крови и чистоты после ванны.

Он отнес меня к кровати и осторожно опустил на мягкие простыни. Он не отстранился, а навис сверху, опираясь на руки по обе стороны от моей головы. Я оказалась в ловушке его тела, его тепла, его взгляда. Огонь в камине отбрасывал пляшущие тени на его лицо, на рельефные мышцы его груди, и сейчас он казался не просто человеком, а каким-то древним, темным божеством, сошедшим со страниц мифов.

Он не торопился. Он просто смотрел на меня, и в этом взгляде было все: облегчение от того, что я здесь, живая; неукротимое желание, которое он больше не пытался скрывать; и какая-то глухая, почти болезненная нежность, которой он, казалось, сам стыдился.

Его рука медленно скользнула по моей, расстегивая тонкие завязки ночной сорочки. Ткань разошлась, открывая кожу прохладному воздуху комнаты. Я вздрогнула, но не от холода. Его ладонь легла на мой живот — властно, но не грубо. Это было прикосновение хозяина, утверждающего свои права.

— Моя, — прошептал он, и это простое слово было и клеймом, и обещанием.

В этот раз не было борьбы. Не было страха, что меня используют. Внешний мир с его интригами, императорами и заговорами перестал существовать. Он сузился до пространства этой кровати, до тепла его тела, до его взгляда, в котором я тонула.

Это был мой выбор. Осознанный, пугающий, но мой. Я отдавала себя ему не потому, что боялась, а потому, что больше не могла сопротивляться этому странному, мощному притяжению, которое было сильнее любой магии.

Когда он вошел в меня, это было не вторжение, а возвращение домой. Словно две части одного целого, разлученные на вечность, наконец, нашли друг друга. Это был акт обладания, полного и безоговорочного, но в нем не было унижения. Было лишь ошеломляющее чувство правильности, чувство, что я на своем месте.

Он не отстранился, лишь на мгновение замер, давая мне привыкнуть к ощущению его внутри. А затем он начал двигаться.

И в этот момент вся хрупкая нежность, вся усталость исчезли без следа. Это снова был он — Каратель. Властный, неумолимый, берущий то, что по праву считал своим. Его движения были глубокими, размеренными, полными сокрушительной силы. Он не был груб, нет. Он был… тотален. Он заполнял собой все, не оставляя мне ни единого шанса на отступление, ни единой мысли, не связанной с ним.

Его пальцы сомкнулись на моих запястьях, легко, но непреклонно прижимая мои руки к подушкам по обе стороны от головы. Этот жест был не актом насилия, а утверждением полного контроля. Он лишил меня возможности даже инстинктивно цепляться за него, заставляя лишь принимать, чувствовать, подчиняться.

Я попыталась отвести взгляд, спрятаться в спасительной темноте за закрытыми веками, но его голос, низкий и хриплый, остановил меня.

— Смотри на меня.

Это был приказ. Я открыла глаза, встречаясь с его горящим, почти черным взглядом. Он хотел, чтобы я видела его. Чтобы я видела, что он делает со мной, как мое тело отзывается на каждое его движение. Он хотел моего полного, безоговорочного присутствия в этом моменте.

— Вот так, — прошептал он, ускоряя темп. Его бедра властно толкались в мои, выбивая из легких воздух, заставляя с губ срываться тихие, прерывистые стоны. ‒ Я хочу видеть, как ты возьмешь все.

Каждое его слово и движение разжигало огонь внутри, превращая остатки моего сопротивления в пепел. Мир сузился до его глаз, до ощущения его тела, до этого всепоглощающего ритма, который вел меня к краю.

Напряжение, копившееся внизу живота, скрутилось в тугую, раскаленную пружину. Я выгнулась ему навстречу, уже не в силах сдерживать рвущийся из груди крик. Он не дал ему вырваться, накрыв мой рот своим, поглощая мой стон, смешивая его со своим собственным, низким, гортанным рычанием.

И в этот момент пружина лопнула.

Она взорвалась, разлетаясь на тысячи ослепительных осколков света, пронзая каждую клеточку моего тела невыносимым, почти болезненным наслаждением. Мир исчез, растворился в этой белой, слепящей вспышке, и не было больше ни меня, ни его — только единый, пульсирующий пик, где страх и удовольствие стали одним целым.

Он рухнул на меня, тяжелый, горячий, и его тело сотрясала последняя, мощная дрожь. Я лежала под ним, совершенно опустошенная, не в силах пошевелиться, чувствуя, как его сердце бешено колотится в унисон с моим. Он все еще был во мне, и это ощущение окончательной, полной принадлежности было почти таким же ошеломляющим, как и сам пик наслаждения.

Он уткнулся лицом в мои волосы, его дыхание было рваным.

— Моя, — выдохнул он, и это слово не вызывало во мне противоречий. Это была констатация факта. Неоспоримого, как восход солнца.