Глава 6

Когда тяжелые, окованные черным металлом ворота Малой тронной залы беззвучно сомкнулись за ее спиной, отсекая ледяное, всепроникающее присутствие Арманда, Лия смогла наконец сделать полноценный, судорожный вдох. Воздух, который она втянула в легкие, был все тем же — холодным, с привкусом вековой пыли и озона, — но он казался спасительным, живительным после удушающей, вакуумной атмосферы, царившей у подножия трона. Ее ноги, обутые в невесомые туфельки из тончайшей кожи, казались ватными и едва держали ее. Сердце все еще колотилось о ребра с бешеной, неровной дробью раненой птицы. Она шла по бесконечному, гулкому коридору, ведомая бесстрастной, словно автоматон, Эларой, но не видела ни зловещих гобеленов с их кровавыми сценами, ни уродливых статуй горгулий, застывших в вечном оскале. Весь ее мир сузился до одного оглушающего, вибрирующего в каждой клетке осознания: она выжила.

Она выдержала первый, самый страшный экзамен. Она встретилась с чудовищем лицом к лицу, заглянула в его фиалковую, бездонную пустоту и не сорвалась, не выдала себя, не закричала «вы ошиблись!». Ее ложь, рожденная из смеси первобытного ужаса и отточенного актерского мастерства, была принята. Не потому, что была идеальной. А потому, что идеально ложилась на холст его чудовищного, непостижимого человеческим разумом эго. Он хотел видеть в своей невесте трепет и обожание, и он это получил. Он хотел видеть страх, который считал высшей формой поклонения, и он его получил. Он был настолько поглощен отражением собственного величия, что не удосужился вглядеться в детали, в мелкий шрифт договора, который, как он думал, заключил. Родинка, шрам, тембр голоса, блеск глаз — все это было для него несущественной рябью на поверхности воды, под которой он и не пытался разглядеть дно. Она была для него не человеком, а зеркалом, и пока это зеркало отражало то, что он хотел видеть, оно было ему угодно.

Это осознание было ее спасением. И ее проклятием. Оно давало ей время, отсрочку, но одновременно подчеркивало всю чудовищность ее положения. Она была вещью. Красивой, ценной, но неодушевленной вещью, чья единственная функция — услаждать взор своего владельца.

Она не заметила, как они вернулись в ее покои. Элара и ее молчаливые помощницы, двигаясь с призрачной легкостью, помогли ей снять тяжелое, как свинцовая мантия, бархатное платье, распустили сложную прическу, освобождая ее голову от плена жемчужных шпилек. Лия подчинялась их рукам механически, ее разум был далеко, он все еще прокручивал каждую секунду встречи с Армандом, анализируя, препарируя, ища ошибки и слабые места. Когда служанки ушли, так же беззвучно, как и появились, оставив на столе новый поднос с едой и питьем, она осталась одна.

Тишина, которая навалилась на нее, была не спасительной, а оглушающей. Она подошла к обсидиановому зеркалу. На нее смотрела незнакомка. Идеально уложенные волосы, разметавшиеся по плечам каштановыми волнами. Бледное, аристократическое лицо. Подведенные темным глаза, в которых застыл незнакомый, пугающий блеск. Губы цвета запекшейся крови. Она протянула руку и коснулась своего отражения. Холодная, гладкая, непроницаемая поверхность. Кто она теперь? Лия Смирнова, студентка-юристка, мечтавшая о справедливости и верховенстве закона? Или Екатерина Смирнова, самозванка, невеста принца Ада, вынужденная играть в самую смертельную игру в своей жизни?

Она села на край огромной, мягкой, как облако, кровати, и ее охватила волна отчаяния, такая сильная и всепоглощающая, что на мгновение потемнело в глазах. Все кончено. Ее жизнь, ее мечты, ее мир — все осталось где-то там, за непреодолимой гранью, по ту сторону багрового, кипящего вихря. Она пленница. Игрушка в руках садиста с ангельским лицом. Ее будущее — это вечная ложь, вечный страх быть разоблаченной, вечное унижение рядом с существом, которое она ненавидела и боялась до дрожи в коленях, до спазма в желудке.

Хотелось плакать. Хотелось кричать, пока не порвутся связки. Хотелось биться головой о холодные каменные стены этой золотой клетки до тех пор, пока не наступит спасительное, милосердное беспамятство. Она упала на шелковые подушки, зарылась в них лицом и позволила себе то, чего не позволяла с самого момента похищения. Она заплакала. Беззвучно, судорожно, всем телом, сотрясаясь от горьких, отчаянных рыданий. Она оплакивала не только себя. Она оплакивала свою свободу, такую привычную и незаметную, как воздух, ценность которой понимаешь, лишь когда начинаешь задыхаться. Она оплакивала свою личность, свои привычки, свою любовь к утреннему кофе и старым фильмам. Она оплакивала свою душу, которую у нее отняли, заменив на эту блестящую, но пустую оболочку.

Но слезы не приносили облегчения. Они лишь опустошали, вымывая остатки сил. В этом мире слезы были не катарсисом, а лишь признаком слабости, запахом крови, который привлекает хищников. Она плакала несколько долгих, бесконечных минут, а потом, сделав над собой огромное, почти физическое усилие, заставила себя остановиться. Она села, глубоко, прерывисто вдохнула, вытерла влажные щеки тыльной стороной ладони и подняла голову.

Хватит.Хватит быть жертвой. Хватит оплакивать то, что уже потеряно и чего не вернуть. Тамара Петровна, ее великая, безжалостная наставница по актерскому мастерству, всегда говорила: «Актриса не имеет права на публичную истерику. Все свои слезы, всю свою боль, весь свой страх она должна переплавить в энергию, в действие, в роль. Иначе она просто сломается, превратится в рефлексирующую размазню, на которую неинтересно смотреть».

Именно в этот момент, в этой точке абсолютного отчаяния, Лия Смирнова умерла окончательно. А на ее месте родилась другая. Не Екатерина. Нет, она никогда не станет своей эгоистичной, поверхностной сестрой. Но и не прежняя Лия, наивная идеалистка. Родилась та, которую позже назовут Анна. Расчетливая, холодная, упрямая выжившая, чьим главным оружием станет ее ум.

Она встала и снова подошла к зеркалу. Теперь она смотрела на свое отражение иначе. Не с ужасом и отвращением, а с холодным, аналитическим любопытством, с каким режиссер смотрит на актрису перед выходом на сцену. Это была ее маска. Ее сценический костюм. Ее инструмент. Она — актриса. Вся ее предыдущая жизнь была долгой, изнурительной репетицией. Учеба на юрфаке научила ее логике, анализу, умению выстраивать сложные, многоуровневые конструкции из фактов и лжи, находить лазейки в любом, даже самом совершенном кодексе. Театр научил ее владеть своим телом, голосом, эмоциями, носить чужие маски так, чтобы они прирастали к лицу, становились второй кожей. Два ее мира, которые вечно воевали внутри нее, теперь должны были объединиться ради одной-единственной цели — выживания.

Она проиграла битву за свою свободу в своей маленькой московской квартире. Но война только начиналась. И если она не может выиграть ее силой, она выиграет ее хитростью.

Она начала думать. Не как испуганная девушка, а как адвокат, готовящийся к безнадежному делу, где на кону стоит жизнь клиента, а ее клиент — она сама.

Факт первый: Идентификация.Ее приняли за Екатерину. И пока она ведет себя так, как от «Екатерины» ожидают, она в относительной безопасности. Арманд видит в своей невесте амбициозную, властную, но трепещущую перед ним стерву. Значит, именно такой она и должна быть. Нельзя показывать ни излишней доброты, ни слабости, ни, самое главное, ума. Умные женщины в таких мирах опасны. Их боятся и уничтожают в первую очередь. Она должна казаться капризной, немного глуповатой, ослепленной роскошью и властью своего жениха. Она должна быть предсказуемой.

Факт второй: Психологический портрет антагониста.Арманд самовлюблен до патологии. Его эго — это колосс на глиняных ногах, хрупкий, несмотря на всю внешнюю мощь. Он настолько уверен в своем превосходстве, что не замечает деталей. Он слышит только то, что хочет слышать, и видит только то, что льстит его самолюбию. Этим можно и нужно пользоваться. Лесть, смешанная с показным страхом, — вот ключ к его разуму. Нужно стать его самым совершенным зеркалом, отражающим его величие, и тогда он никогда не заподозрит, что за амальгамой скрывается враг.

Факт третий: Мотив преступления.Ее держат здесь не просто так. Вечерний прием. Официальное представление двору. Это значит, что их союз имеет политическое значение. Арманд не просто завел себе экзотическую игрушку. Он что-то задумал. Возможно, брак со смертной, пусть и похожей на демонессу по характеру, дает ему какие-то преимущества? Или это часть более сложной игры, направленной против его врагов? Ей нужно понять, какова ее роль в этом спектакле, чтобы иметь возможность саботировать его изнутри.

Факт четвертый: План побега.Она в ловушке. Но у любой ловушки, у любой тюрьмы, есть слабые места. Нужно лишь найти их. А для этого нужна информация. О дворце, о его географии, о его обитателях. О законах этого мира. О врагах Арманда. Потому что у такого существа, как он, не может не быть врагов. И враг ее врага — ее потенциальный союзник.

Решение было принято. Это был не эмоциональный порыв, а холодный, взвешенный выбор, стратегия, принятая на военном совете, где воюющими сторонами были ее страх и ее воля. Она не будет ждать, пока ее разоблачат или пока Арманду надоест его игрушка, и он сломает ее из любопытства. Она будет действовать. Тайно. Осторожно. Она наденет маску идеальной, влюбленной невесты, а под этой маской будет собирать информацию, искать союзников, плести свою собственную паутину и готовить побег.

Ее плечо все еще ныло, как живое напоминание о жестокой реальности ее положения. Она подошла к столу, где стоял нетронутый обед. Она больше не чувствовала тошноты. Она чувствовала зверский, первобытный голод. Голод до жизни. Она взяла кусок жареного мяса, пахнущего дымом и пряностями, и начала есть. Медленно, методично, заставляя себя тщательно прожевывать каждый кусок. Ей нужны были силы. Для долгой, изнурительной, тайной войны. Она съела все, что было на тарелке. Затем налила в тяжелый серебряный кубок темной, искрящейся жидкости. Она пахла пряностями, медом и чем-то еще, терпким и горьковатым. Лия сделала глоток. Напиток оказался крепким, согревающим, он обжег горло и огнем разлился по венам, прогоняя остатки страха и слабости. Она выпила и его, до дна.

Когда она снова посмотрела в зеркало, в глазах незнакомки, так похожей на нее, появился новый блеск. Не слезы. Не страх. Это был холодный, стальной блеск решимости.

Игра началась.

Она легла на свою роскошную, ненавистную кровать. Но не для того, чтобы спать. Она закрыла глаза и начала репетировать. Как режиссер, она проигрывала в голове предстоящий вечер. Как она будет стоять рядом с Армандом, положив свою руку на его сгиб локтя. Как будет улыбаться. Каким будет ее взгляд — смесь обожания, покорности и легкого, едва заметного высокомерия по отношению ко всем остальным, подчеркивающего ее новый, высокий статус. Она репетировала свою походку, свои жесты, тон своего голоса.

Она не знала, что ждет ее на этом приеме. Она не знала, кто эти демоны и аристократы Ада, которым ее представят. Но она знала одно. Она выйдет в эту залу не как жертва. Она выйдет как актриса на свою главную сцену. И она сыграет свою роль так гениально, что никто, даже сам дьявол, не заподозрит, что под маской влюбленной невесты скрывается смертельный враг, который уже начал отсчет до своего побега. Она проиграла право быть Лией, но она выиграла право на месть. И эта месть будет подана холодной. Очень холодной.