Глава 8

Вечер тянулся, как пытка, обернутая в шелк и багрянец. Лия стояла рядом с Армандом, словно изысканное, но бездушное изваяние, привезенное из далеких земель для украшения тронной залы. Она была частью декора, дорогим аксессуаром, подчеркивающим статус и вкус своего владельца. Она научилась улыбаться — не своей открытой, искренней улыбкой, а едва заметным, загадочным изгибом губ, который можно было трактовать и как благосклонность, и как легкое презрение. Она научилась держать в руке тяжелый серебряный кубок с искрящимся, холодным напитком, который имел привкус металла и горького миндаля, и делать вид, что наслаждается им. Она играла свою роль. И, к своему ужасу, понимала, что начинает вживаться в нее слишком хорошо. Маска холодной, высокомерной отстраненности, которую она надела, чтобы защититься, начала прирастать к лицу, давая обманчивое, но такое соблазнительное чувство безопасности.

Она наблюдала. Ее мозг, привыкший к анализу и систематизации, работал с лихорадочной скоростью, жадно впитывая информацию, раскладывая по невидимым полочкам сложную, ядовитую иерархию этого двора. Это был не просто бал, это была демонстрация силы, парад хищников, и каждый из них занимал свое, строго определенное место в пищевой цепи. Она видела, как могущественный герцог Морбиус, чьи легионы держали в страхе все северные границы, демон, чье имя заставляло дрожать целые провинции, подобострастно смеялся плоской и жестокой шутке Арманда. Его смех был похож на грохот камней, но в нем не было веселья — лишь расчетливое желание угодить. Она видела, как прекрасная и смертоносная леди Лилит, чья семья веками славилась самыми изощренными ядами и любовными чарами, смотрела на Арманда с плохо скрываемым обожанием и животным голодом, готовая на все ради одного его благосклонного взгляда. Ее красота была оружием, и она направляла его на единственную цель, которая казалась ей достойной.

Она видела, как лорды и бароны, чьи имена звучали как заклинания из темных гримуаров — Астарот, Бельфегор, Маммон, — толкались и интриговали, пытаясь подобраться поближе к принцу, к источнику власти. Они были похожи на стаю шакалов, кружащих вокруг льва, в надежде урвать кусок падали, оставшейся после его пира. Они все были хищниками, акулами, плавающими в одном аквариуме, но все они боялись одного, самого главного хищника — Арманда. Он был солнцем их темной, извращенной системы, и все они вращались вокруг него, моля о тепле его внимания и панически боясь его испепеляющего гнева.

В какой-то момент музыка стала громче, и несколько пар вышли в центр залы, чтобы начать сложный, ритуальный танец. Это не было похоже на вальс или мазурку из ее мира. Движения были резкими, порывистыми, полными скрытой агрессии и соблазна. Танец был больше похож на поединок, на демонстрацию доминирования, чем на развлечение. Арманд, которому, очевидно, наскучило принимать бесконечные почести, обернулся к Лие.— Пойдем, — сказал он, и его голос не терпел возражений. — Моя невеста должна быть представлена королевской чете. Пора засвидетельствовать почтение моим родителям.

Сердце Лии пропустило удар, а затем заколотилось с новой силой. Король и королева. Родители этого чудовища. Она предполагала, что они тоже здесь, в этом зале, но старалась не думать об этом, оттягивая неприятный момент. Теперь встречи было не избежать. Она представила себе двух монстров, еще более ужасных, чем их сын, и почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Арманд повел ее сквозь расступающуюся толпу к высокому помосту из красного, как венозная кровь, мрамора, который доминировал над всей залой. Помост был настолько высоким, что те, кто находился на нем, взирали на остальных гостей с высоты птичьего полета. На помосте, на двух огромных тронах, вырезанных, казалось, из кости какого-то гигантского, ископаемого существа, восседали правители Ада.

Первый взгляд на них принес Лие удивление, смешанное с разочарованием. Король Белфегор оказался полной противоположностью своему сыну. Он был грузным, обрюзгшим демоном с дряблой кожей пепельного цвета, с усталыми, потухшими глазами и редкой седой бородой, в которой запутались крошки от пирожных. На его лице застыло выражение вселенской скуки и апатии. Он сидел, тяжело откинувшись на спинку своего трона, и казалось, что пышная мантия из черного горностая и тяжелая железная корона, венчавшая его лысеющую голову, не возвеличивают, а давят на него, пригибая к земле. Он едва кивнул, когда Арманд представил ему Лию, и тут же снова уставился в пустоту, словно все происходящее — этот блеск, эта музыка, эти сотни подданных — было лишь утомительным, дурным сном, от которого он не мог проснуться. Он был не правителем. Он был символом, пустой оболочкой власти, выцветшим портретом на стене.

Истинная власть сидела рядом.

Королева Моргана была ее полной противоположностью. Она была воплощением энергии, воли и холодной, расчетливой силы. Она была поразительно красива той зрелой, хищной красотой, которая со временем становится лишь острее, как у хорошо заточенного кинжала. Ее черные, как смоль, волосы были уложены в высокую, сложную, бросающую вызов гравитации прическу, увенчанную диадемой из острых обсидиановых осколков, напоминающих зубы дракона. Темно-зеленое платье, облегавшее ее точеную, безупречную фигуру, казалось сотканным из змеиной кожи и переливалось при каждом движении, меняя оттенок от малахитового до почти черного. Но главным в ней были глаза — яркие, пронзительные, цвета ядовитой зелени. В них горели нечеловеческий ум, ледяная жестокость и неутолимая, всепоглощающая жажда власти. Это она была истинной правительницей этого королевства. Она была пауком в центре этой огромной, липкой паутины. Это было очевидно с первого взгляда.

— Итак, это ты, — произнесла Моргана, оглядывая Лию с головы до ног медленным, уничижительным взглядом, от которого по коже побежали мурашки. Она не просто смотрела, она препарировала, взвешивала, оценивала. Ее голос был низким, грудным, властным, как у укротительницы, говорящей с диким зверем. — Екатерина. Смертная, что сумела очаровать моего сына. Должна признать, ты превзошла мои ожидания. В тебе есть… порода. Не кровь, конечно, — она сделала на этом слове особый, презрительный акцент, словно сплюнула, — но характер. Это хорошо. Слабые здесь не выживают.

Лия сделала реверанс, глубокий и почтительный, как ее учили, чувствуя себя мышью под взглядом кобры. Она ощущала, как королева сканирует ее, ища слабости, трещины в ее броне, фальшивую ноту в ее покорности.— Для меня честь быть здесь, Ваше Величество, — произнесла она заученную, пустую фразу, стараясь, чтобы голос не дрожал.— Честь? — Моргана усмехнулась, и в уголках ее губ собрались тонкие, как паутинки, морщинки. — Честь нужно заслужить, дитя. Пока что это лишь аванс, выданный моим сыном под залог его мимолетного увлечения. Посмотрим, как ты справишься. Двор — это поле битвы, а не бальный зал. Каждый улыбающийся тебе в лицо сегодня вечером воткнет тебе нож в спину при первой же возможности. Особенно женщины.

Именно в этот момент, когда Моргана произносила эти слова, взгляд Лии, ищущий спасения от пронзительных зеленых глаз, скользнул за спины королевской четы. И там, в самом дальнем и темном углу помоста, почти полностью скрытая тенью от массивной резной колонны и тяжелых бархатных драпировок, она увидела ее.

Это была девушка. Она была настолько незаметной, что казалась частью тени, серым пятном на фоне ослепительной роскоши, случайным мазком на ярком полотне. Она стояла, сжавшись, опустив голову и глядя в пол, в узор на мраморных плитах, словно боялась встретиться с кем-то взглядом. На ней было простое, бесформенное темное платье без всяких украшений, которое на фоне рубинов Лии и изумрудов Морганы выглядело как одежда бедной родственницы или служанки. Она была худенькой, почти прозрачной, с тонкими, хрупкими плечами и копной светлых, пепельных волос, которые казались совершенно неуместными в этом царстве тьмы. Она была похожа на полевой цветок, ромашку или василек, случайно выросший на кладбище среди пышных, ядовитых беладонн.

Ее одиночество, ее изолированность были почти осязаемы. Она была единственной во всей этой огромной, кишащей народом зале, кто не участвовал в общем действе. Она была не гостем, не участником. Она была призраком, невидимкой, чье присутствие все старательно игнорировали.

Лия не знала, кто это, но ее сердце необъяснимо сжалось от укола сочувствия, острого и болезненного. В этой девушке, в ее позе, в ее ауре полного отчуждения было что-то до боли знакомое. Это было чувство, которое сама Лия испытывала много раз в детстве и юности, стоя в тени своей яркой, шумной, всегда находящейся в центре внимания сестры Кати. Чувство, когда ты находишься в одной комнате с людьми, но ты для них не существуешь.

Она незаметно наклонилась к Арманду, который с довольным видом выслушивал похвалы своей матери в адрес его «превосходного выбора».— Кто это? — тихо, почти беззвучно спросила она, едва заметно кивнув в сторону девушки в тени.

Арманд проследил за ее взглядом, и его идеальное, ангельское лицо на мгновение исказила гримаса брезгливого отвращения. Словно он увидел на своем безупречном камзоле что-то грязное, какое-то насекомое, которое нужно было немедленно стряхнуть.— Это? — он произнес это слово так, будто говорил о чем-то неодушевленном, о досадной помехе. — Это Элис. Моя… сестра. Не обращай на нее внимания. Она здесь лишь потому, что так положено по дурацкому протоколу. Пустое место.

И он тут же отвернулся, увлекая Лию дальше, к центру помоста, чтобы она могла лучше видеть танцующих, словно хотел поскорее стереть из памяти сам факт существования этого «пустого места».

Пустое место. Слово ударило Лию, как пощечина. Сводная сестра. Незаконнорожденная, судя по всему. Нелюбимая. Презираемая собственным братом, игнорируемая всем двором. Теперь Лия поняла, почему эта девушка прячется в тени. Тень была ее единственным убежищем, единственным местом, где ее не трогали.

Лия снова украдкой посмотрела на нее. И в этот момент девушка, словно почувствовав на себе этот единственный сочувствующий взгляд во всей вселенной, медленно, с опаской, подняла голову. Их глаза встретились на долю секунды через всю залу. У Элис были огромные, серые, как дождливое небо, глаза. И в них Лия увидела не просто страх или смущение. Она увидела бездонную, застарелую, въевшуюся в самую душу боль. Боль отвергнутого, одинокого ребенка, который так и не вырос, а просто научился быть невидимым, чтобы его не ранили еще сильнее. Это была не боль от удара, а тупая, ноющая боль от постоянного, ежедневного унижения, от осознания своей ненужности.

И в этот момент, посреди этого чудовищного, блестящего, враждебного мира, в сердце Лии, которое, как она думала, уже оледенело, что-то дрогнуло и растаяло. Это было не просто сочувствие. Это было узнавание. Она узнала в этой забитой принцессе частичку себя. Частичку той маленькой девочки, которая всегда чувствовала себя второй, менее важной, тенью. Только ее тень была временной, а тень Элис — пожизненной.

Взгляд Элис тут же потух, она испуганно опустила голову и снова слилась с тенями колонны, словно раненое животное, забившееся в свою нору. Но было уже поздно. Лия ее увидела. Она увидела не просто жертву, не пустое место.

Она увидела потенциального союзника.

Единственного живого человека, помимо нее самой, во всем этом царстве великолепных, но мертвых внутри монстров. И внезапно ее собственный план, ее отчаянная борьба за выживание обрели новый, неожиданный смысл. Возможно, ей нужно было выжить не только ради себя. Возможно, в этой золотой клетке была еще одна птица, которую стоило попытаться освободить. Эта мысль была безумной, опасной, она усложняла и без того невыполнимую задачу. Но она была первой по-настоящему теплой мыслью за все время пребывания в Аду. И она согрела Лию изнутри лучше любого вина.