Глава 10

Прошла еще одна неделя, тягучая и однообразная, как капающая в темноте вода. Дни Лии были похожи один на другой, разделенные на две совершенно разные, но одинаково напряженные части. Первая половина дня была посвящена роли «Екатерины». Она была живой куклой, манекеном, на котором придворные мастера оттачивали свое искусство. Она послушно сносила визиты портних, ювелиров и учителей танцев, которых присылал Арманд с той же деловитостью, с какой садовник подрезает декоративный куст, чтобы придать ему нужную форму. Она разучивала шаги ядовито-изящного придворного танца, который больше походил на ритуальный поединок, полный выпадов, уклонений и застывших, угрожающих поз. Она часами стояла на постаменте, пока портниха, пожилая, суетливая демонесса с лицом, похожим на печеное яблоко, драпировала на ней метры шелка и парчи. Она примеряла десятки платьев, одно роскошнее другого, чувствуя себя экспонатом в музее, который готовят к выставке.

Иногда Арманд призывал ее на совместную трапезу, которая проходила в гнетущей, холодной тишине огромной столовой, где стук столовых приборов о серебряные тарелки отдавался гулким эхом. Он ел, не глядя на нее, погруженный в свои мысли о войнах и заговорах, а она ковырялась в тарелке с едой, которая казалась ей безвкусной, изображая отсутствие аппетита, свойственное благородной девице. Это была мучительная, изматывающая игра, требовавшая постоянного контроля над каждым мускулом лица, над каждым жестом.

Вторая половина дня принадлежала ей и Элис. Их «уроки» стали для Лии единственной отдушиной, единственным смыслом ее существования. Они больше не говорили об этикете. Под этим предлогом они занимались совсем другим. Элис, рискуя всем, начала приносить Лие книги из заброшенной библиотеки. Она прятала тяжелые фолианты под своей широкой, бесформенной накидкой, пронося их по тайным ходам, о которых знала только она. Это были не романы, а пыльные, пахнущие тленом и временем тома: «История Великих Домов Ада», «Трактат о природе магических контрактов и клятв крови», «Свод законов и указов короля Белфегора», «Демонология для начинающих».

Лия вгрызалась в них, как голодный в хлеб. Ее юридический мозг, истосковавшийся по сложной интеллектуальной работе, жадно поглощал информацию, анализировал, систематизировал. Она сидела ночами при свете одной свечи, исписывая украденные у прислуги клочки пергамента своими заметками. Она узнавала о структуре этого мира, о его политике, о его слабых местах. Она поняла, что вся власть здесь держится не только на грубой силе, но и на хрупком балансе страха и древних магических договоров, которые, как ни странно, даже такие тираны, как Арманд, боялись нарушать. Нарушение такой клятвы могло лишить целый род магической силы или даже физически уничтожить его. Это было знание. А знание, как ее учили, — это сила.

Элис, в свою очередь, расцветала. Она была глазами и ушами Лии во дворце. Научившись быть невидимой, она подслушивала разговоры слуг, пересказывала сплетни, которые часто оказывались важнее официальных новостей. Она принесла Лие грубый, нарисованный от руки план дворцовых подземелий, который ей удалось выменять у старого кухонного работника на краюху хлеба. Их дружба, рожденная из общего одиночества и общей ненависти к этому месту, крепла с каждым днем.

Но все это происходило внутри герметичного, изолированного мира дворца. Лия видела лишь роскошь и интриги. Она не знала, что находится за его высокими, неприступными стенами. И именно это незнание мешало ей составить полную картину, понять, на чем на самом деле держится власть Арманда и его матери, откуда берутся те несметные богатства, которые они тратят на балы и войны.

Возможность увидеть другую сторону жизни представилась неожиданно.

Однажды утром Арманд, пребывавший в необычно благодушном, почти веселом настроении (накануне ему доложили об успешном и кровавом подавлении бунта в одной из шахтерских провинций), вызвал Лию к себе.— Сегодня мы поедем на конную прогулку, — объявил он своим обычным, не терпящим возражений тоном, оторвавшись от полировки своего меча. — Хватит тебе сидеть в четырех стенах, как бледная немочь. Ты должна увидеть мои владения. Привыкай к ним. Скоро все это будет твоим.

Сердце Лии заколотилось от смеси страха и дикого, почти истерического возбуждения. Выбраться за пределы дворца! Увидеть небо, пусть и серое, адское! Это был шанс, который выпадает раз в жизни. Шанс увидеть, собрать информацию, запомнить дорогу.— Но… я почти не умею ездить верхом, Ваше Высочество, — пролепетала она, играя свою роль испуганной, изнеженной девушки. — В моем мире… дамы редко ездят на таких больших животных.— Научишься, — отрезал он. — Я не потерплю, чтобы моя королева не умела держаться в седле. Это позорно. Я лично преподам тебе первый урок.

Их готовили к прогулке, как к военному походу. Лии принесли элегантный, но практичный костюм для верховой езды из темной, мягкой кожи, который облегал ее, как вторая кожа. Сапоги были высокими, с крепкой подошвой. Арманд был в черном, его наряд подчеркивал его хищную, атлетическую фигуру. Их ждал конвой из десяти гвардейцев в полной черной броне, их лица были скрыты шлемами с узкими прорезями для глаз.

Лошади, которых им подвели во внутренний двор, не были похожи на земных. Это были высокие, могучие создания с иссиня-черной шерстью, которая блестела, как полированный антрацит, горящими красными глазами и маленькими, едва заметными рожками на лбу. Они фыркали, выпуская из ноздрей облачка серого дыма, и нетерпеливо били копытами, высекая искры из камней. Лие подвели более спокойное животное, которое, как заверил ее конюший, было обучено возить дам. Арманд легко, одним движением, взлетел в седло своего скакуна — огромного, как боевой слон, жеребца, который под ним казался покорным ягненком. Лии помогли забраться в седло двое конюхов. Она вцепилась в поводья, чувствуя, как под ней перекатываются мощные мышцы.

Они выехали из главных ворот дворца, и лязг опускающейся за ними решетки прозвучал для Лии как выстрел стартового пистолета.

Сначала они ехали по кварталу аристократии. Здесь стояли мрачные, величественные особняки-крепости, окруженные высокими стенами с острыми шипами. Улицы были широкими, пустынными, вымощенными черным камнем. Здесь не было ни лавок, ни зевак, ни детского смеха. Лишь изредка проезжал закрытый экипаж, запряженный такими же демоническими лошадьми, или проходил патруль гвардейцев. Район был мертвым, холодным и бездушным, как и его обитатели.

Но когда они миновали аристократические кварталы и приблизились к внешним стенам столицы, картина начала меняться. И то, что увидела Лия, потрясло ее до глубины души.

Воздух стал тяжелее, наполнился густым, тошнотворным смрадом нечистот, угля, гниющего мусора и безнадежной бедности. Дома, если их можно было так назвать, лепились друг к другу, кривые, покосившиеся, построенные из грязи, гнилого дерева, ржавого металла и каких-то обломков. Узкие, грязные улочки, между которыми текли ручьи зловонной жижи, были забиты народом. Но это были не те гордые, разодетые демоны, которых она видела на балу. Это были тени, призраки. Существа всех мастей — мелкие бесы с крысиными мордочками, гоблины с зеленой кожей, орки с тупыми, тяжелыми лицами, и люди, неотличимые от них в своей нищете, — все они были одеты в рванье, их лица были серыми от недоедания и безнадежности.

Они увидели их кортеж и в ужасе шарахнулись в стороны, прижимаясь к стенам домов, падая на колени, пряча лица. Матери хватали своих детей, закрывая им глаза ладонями, чтобы те не смотрели на принца и его свиту. В глазах этих существ Лия видела не почтение, не восхищение. Она видела лишь животный, первобытный страх. Страх перед силой, которая могла в любой момент растоптать, уничтожить их без всякой причины, ради забавы.

Арманд ехал, не обращая на них никакого внимания. Он смотрел прямо перед собой, его лицо выражало лишь скуку и брезгливость, как будто он ехал сквозь скотный двор. Для него эти существа не были народом. Они были грязью, досадной помехой на его пути, фоном для его величия.

Лия не могла отвести глаз. Она видела детей, босых, с раздутыми от голода животами, в грязных лохмотьях, которые с отчаянной жадностью копались в куче мусора, ища что-то съедобное. Видела старика, безногого калеку, который сидел прямо в грязи, протягивая костлявую руку за подаянием, на которую никто не обращал внимания. Видела женщину с лицом, изможденным от горя, которая сидела на пороге своей лачуги и баюкала на руках мертвого, завернутого в тряпье младенца, тихо раскачиваясь взад-вперед.

Это был шок. Абсолютный, сокрушительный. Контраст между ослепительной, стерильной роскошью дворца, где на один ужин тратилось больше, чем эти люди зарабатывали за всю свою жизнь, и этой вопиющей, беспросветной нищетой был настолько чудовищным, что у нее перехватило дыхание. Она знала, что в ее мире тоже есть бедность. Но она никогда не видела ничего подобного. Это была не бедность. Это было дно. Дно ада, где отчаяние было таким же густым, как и воздух.

Она больше не могла молчать. Ее роль послушной куклы дала трещину.— Ваше Высочество… — начала она, и ее голос дрогнул, несмотря на все усилия. — Почему… почему они так живут?Арманд медленно повернул к ней голову. В его фиалковых глазах было искреннее, неподдельное недоумение. Он не понял вопроса.— Как «так»? — переспросил он.— В такой… нищете. В такой грязи. Они голодают. Ваши подданные…Арманд рассмеялся. Это был негромкий, холодный, совершенно лишенный веселья смех.— Подданные? — он обвел толпу презрительным взглядом, который, казалось, мог заморозить. — Это не подданные, Екатерина. Это мусор. Шваль. Низшие расы, которые годятся лишь для того, чтобы работать в шахтах и на полях, добывая ресурсы для тех, кто действительно имеет значение. Для нас. Они живут так, как заслуживают. Слабые всегда живут в грязи. Это закон природы.

Его слова, произнесенные с такой спокойной, незыблемой, почти философской уверенностью, ударили Лию сильнее, чем удар кнута. Она смотрела на его идеальное, прекрасное лицо и видела в нем не просто тирана. Она видела воплощение абсолютного, инфернального зла, для которого сострадание было не просто слабостью, а непонятной, чуждой концепцией.

— Но… разве нельзя им помочь? — прошептала она, уже зная ответ. — Улучшить их жизнь? Дать им еду, лекарства… Построить для них нормальные дома…— Зачем? — снова искренне удивился он, словно она предложила научить камни летать. — Зачем тратить ресурсы на расходный материал? Если эти сдохнут, на их место придут другие. Их много. А тратить золото, которое можно пустить на новую армию или на украшение твоего дворца, на этих червей? Это не просто глупо. Это преступно по отношению к нашей расе. К нашему величию. Сила нашего трона — в незыблемости иерархии. Если они поднимут головы из грязи, они возомнят себя равными нам. А этого допустить нельзя. Никогда.

Он отвернулся, считая тему исчерпанной и откровенно скучной.

Но Лия не могла успокоиться. В ней закипала ярость. Не тихая, холодная ярость заговорщика, а горячая, праведная ярость юриста, столкнувшегося с вопиющей, чудовищной несправедливостью. Все, чему ее учили, все, во что она верила — в равенство, в гуманизм, в ценность каждой жизни, в презумпцию невиновности, — было растоптано и осквернено этим существом.

Она увидела истинный лик этого режима. Его богатство было построено на костях и страданиях миллионов. Его роскошь была оплачена голодом и слезами. И она, Лия-Екатерина, должна была стать королевой этого пира во время чумы. Женой этого монстра. Матерью его детей, которые унаследуют эту же чудовищную философию.

Именно в этот момент, глядя на испуганные, полные отчаяния лица в толпе, она приняла окончательное, бесповоротное решение. Она не просто сбежит отсюда. Она не просто спасет свою жизнь. Она сделает все, что в ее силах, чтобы разрушить этот режим. Чтобы свергнуть Арманда и его мать. Чтобы принести сюда справедливость.

Эта мысль была безумной, самоубийственной. Она была одна, слабая смертная против всей мощи адской монархии. Но она больше не могла иначе. Ее личная война за выживание только что превратилась в войну за целый мир.

Они выехали за городские стены, и перед ними раскинулись унылые, выжженные пустоши. Арманд что-то говорил о своих планах, о новых завоеваниях, о предстоящем турнире, но Лия его не слушала. Она смотрела на дорогу, на горизонт, и в ее глазах горел новый, опасный огонь. Она больше не искала путь к спасению. Она искала путь к войне. И семена ее будущего побега, посеянные страхом, теперь были политы праведным гневом. И из этих семян должно было вырасти нечто страшное. Нечто, что заставит этот ад содрогнуться.