119

‒ Ненадолго, ‒ он отвел взгляд. ‒ Есть дела, которые требуют моего внимания. Нападение Этьена... это не просто предательство. Я должен выяснить, кто за этим стоит.

Он помолчал, задумчиво глядя в окно, за которым уже сгущались вечерние сумерки. Отблески заходящего солнца окрашивали его профиль в золотистые тона, делая черты лица мягче.

‒ Я пришлю к тебе охрану, ‒ добавил он, и я невольно напряглась, вспомнив Этьена с его фальшивой преданностью. Видимо, это отразилось на моем лице, потому что Норд тут же уточнил: ‒ Я найму новых людей и лично проверю каждого. Это будут не придворные стражники, а наемники из Западных провинций. Они не связаны со столицей и ее интригами.

Я кивнула, чувствуя облегчение от его предусмотрительности, но одновременно с этим ощущая какое-то странное разочарование. Не то чтобы я рассчитывала, что он останется в Иштгольде на весь месяц... Но всё же, почему так скоро? Мы только-только выбрались из леса. И теперь он снова уезжает?

‒ И когда ты вернешься? ‒ спросила я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

‒ Через неделю, может, чуть больше, ‒ он сложил руки на груди, а потом, словно вспомнив о ранах, опустил их. ‒ Это необходимо, иначе я бы не уезжал сейчас. Поверь, мне самому не нравится оставлять тебя здесь одну.

Несмотря на довольно заботливую фразу, прозвучала она достаточно холодно.

‒ Не делай глупостей, пока меня не будет, ‒ его тон стал строже. ‒ И будь осторожнее с разбирательствами над этой служанкой. Такие вещи могут быстро перерасти в нечто большее, если с ними неправильно обращаться.

‒ Над Риной, ‒ я кивнула, автоматически отметив, что он не сказал ее имени. Для него она была просто служанкой, одной из многих ‒ не человеком, а функцией. ‒ Я разберусь с этим завтра. Поговорю и с ней, и с Лораной. Выясню, что произошло на самом деле.

‒ Садовник был в своем праве, ‒ вдруг сказал Норд, чем совершенно меня огорошил. ‒ Так устроен этот мир. Знаешь, кто самый страшный враг на свете? Мужчина, потерявший свою женщину или детей. Такой мужчина впадает в ярость и становится подобен берсерку. Ни у кого нет права вмешиваться в акт возмездия. Ты могла серьезно пострадать, если бы у этой Рины получилось отравить его супругу насмерть.

Я на мгновение опешила от его слов, вспомнив как он тащил меня за волосы на площадь, как сочился ненавистью и яростью. Это так работает?

Должно быть, неприятно было узнать, чего на самом деле стоила Виветт. Думаю, больно. По крайней мере, мне бы было безумно больно.

И я думаю, это было даже больнее, чем мне после его наказания, ведь эта гадина сделала из него набитого дурака, обвела вокруг пальца и его руками заставила страдать невинных. Меня.

Норд вдруг встал и подошел ближе. Я почувствовала, как мое сердце начало биться быстрее. Он смотрел на меня так пристально, словно пытался запомнить каждую черточку моего лица. А потом неожиданно протянул руку и коснулся моей щеки. Легко, едва ощутимо ‒ словно бабочка крылом задела кожу. Но от этого прикосновения у меня перехватило дыхание.

‒ Я не хочу уходить, но надо, ‒ произнес он тихо, и в его голосе я услышала что-то новое ‒ тепло и какая-то хрупкая нежность, которую он, казалось, и сам от себя не ожидал.

Его пальцы задержались на моей щеке на мгновение дольше необходимого, а затем он медленно убрал руку, словно ему было трудно прервать этот контакт. Что-то в его взгляде заставило мое сердце пропустить удар.

Он отвернулся и направился к двери, а я сидела, застыв, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, а щека горела в том месте, где он коснулся ее.

‒ Норд, ‒ окликнула я, когда он уже взялся за ручку двери. Я не знала, что хотела сказать. Может, попросить остаться? Или спросить, что изменилось между нами? Или просто поблагодарить за шкатулку с зельями? Но слова застряли в горле.

Он обернулся, и в полумраке комнаты его глаза казались почти черными, но даже в этой темноте я видела, как они блестят, отражая последние лучи заходящего солнца.

‒ Спокойной ночи.

Кажется, краешек его губ дрогнул в улыбке ‒ не в той едкой насмешке которую я видела раньше, а в чем-то более искреннем и теплом.

‒ Спокойной ночи, Инна.

Дверь за ним закрылась, а я еще долго сидела, сжимая в руках шкатулку и пытаясь понять, что только что произошло. Он назвал меня моим настоящим именем. Не титулом, не именем принцессы, чье тело я заняла, а тем именем, которое я открыла ему в лесу. В этом было что-то невероятно интимное ‒ словно он признавал меня настоящую, а не ту, кем я должна была казаться для всех остальных.

Мысли путались, а сердце всё никак не хотело успокаиваться. Чтобы отвлечься, я снова открыла шкатулку с зельями и рассмотрела каждый флакон. Зеленый, красный, прозрачный, фиолетовый... Я выбрала последний, вспомнив слова Норда о том, что это зелье успокаивает внутреннюю бурю .

Я осторожно открыла фиолетовый флакон и капнула немного жидкости на палец. Она мгновенно впиталась в кожу, оставив после себя ощущение прохладной волны, распространяющейся по всему телу. Странное чувство ‒ словно что-то внутри меня отозвалось на эту субстанцию, успокоилось и выровнялось.

Взгляд невольно метнулся к окну в тот миг, когда последний луч закатного солнца прощально вспыхнул перед тем, как погаснуть... и тут меня словно молнией пронзило воспоминание о зелье, которое дал мне грагуол. Я совершенно о нем забыла!

Хотелось треснуть себе по лбу.

Инна, официально заявляю, что ты безголовая! И память у тебя девичья! Ну как ты могла забыть про чертов флакон в кармане платья?!

Я беспомощно посмотрела на рубашку Норда, висящую на стуле. Со следами нашего пребывания в лесу она уже никогда не будет востребованной. Как и мое изодранное платье, оставшееся где-то у озера.

Я опустила голову на подушку, чувствуя, как усталость наконец берет свое. Зелье мне не вернуть, но я, если честно, вообще не поняла, зачем оно нужно. Каких-то значимых изменений во мне не было после приема, а Норд, кажется, справился бы и без него со своим ранением. Тогда зачем ящер мне его дал?

Загадка на загадке.

Последнее, о чем я думала, засыпая ‒ удивительно синие глаза Норда и его ласковое «Спокойной ночи, Инна». Кажется, я и впрямь безголовая. Потому что никак не могла перестать улыбаться, вспоминая, как мое настоящее имя прозвучало на его губах.