140

***

Суд над заговорщиками проходил в Малом Тронном зале. Холодный свет лился сквозь высокие окна, отражаясь от мраморных колонн и создавая иллюзию, будто само небо наблюдает за вершащимся правосудием.

Отец сидел рядом со мной, величественный и молчаливый, как древняя статуя. Его лицо не выражало ничего, но я знал ‒ он передал это дело в мои руки как испытание и как урок.

Казначей был первым. Он трясся и плакал, когда я объявил приговор ‒ пожизненные работы в северных рудниках. Слишком мягко для предателя, но я оставлял самую суровую кару для истинных виновников.

Члены Ордена, пойманные моими людьми, уже отправились к праотцам. Их головы украшали городские ворота, напоминая всем о цене фанатизма.

Когда ввели Салидена, зал затих. Он выглядел уже мёртвым ‒ потухший взгляд, опущенные плечи. Список его преступлений звучал как погребальный звон: измена короне, инцест, казнокрадство, заговор против сантис.

‒ Смерть, ‒ объявил я. ‒ Через отсечение головы.

Он лишь кивнул, словно получил долгожданное избавление.

А затем настал черёд Виветт. Даже сейчас, зная о её предательстве, часть меня боролась с застарелыми чувствами. Она была прекрасна даже перед лицом смерти ‒ золотые волосы сияли в солнечном свете, гордо поднятый подбородок, осанка королевы. Если бы только душа её не была черней самой тёмной ночи.

Она попыталась взять слово, начала плести свою паутину лжи, но я остановил её одним движением руки.

‒ Виветт Андо, ‒ мой голос звучал ровно, несмотря на бурю внутри, ‒ ты обвиняешься в государственной измене, хищении казны, финансировании преступной организации, лжесвидетельстве против члена королевской семьи и в попытке совершить убийство путём преднамеренного саботажа моего приказа о лекарской помощи.

Я смотрел на неё и видел уже не ту женщину, которую когда-то любил, а чудовище, наслаждавшееся страданиями невинной. Страданиями, которые были причинены моими руками.

‒ Приговор ‒ смерть, ‒ я сделал паузу, чувствуя, как время застыло в этом мгновении. ‒ Смерть от плети.

Отец вздрогнул. Такая казнь была редкостью даже для худших преступников. Она была медленной и мучительной. Жестокой.

Но в моём сердце не осталось места для милосердия. Лишь холодная справедливость.

Око за око. Боль за боль. За всё, что она причинила Инне.

***

Пустота площади давила на меня сильнее, чем присутствие молчаливой стражи по периметру. Утренний туман слоями стелился по брусчатке, словно саван, предвещающий смерть. Виветт уже ждала меня ‒ полуобнаженная, с растрепанными золотыми прядями, привязанная к черному столбу. В её глазах не было слез или мольбы о пощаде ‒ лишь чистая, незамутненная ненависть.

Вдали уже собрались зеваки, и все знали за что будет наказана бывшая возлюбленная принца. Я отдал приказ, чтобы эту весть разнесли по всему королевству.

Плеть казалась неестественно тяжелой в моей руке, будто отлитая из чистого свинца. На мгновение во мне шевельнулось сомнение ‒ не слишком ли это? Смерть от плети редко бывает быстрой. Это медленная агония, где каждый удар отрывает не только кожу, но и саму волю к жизни.

Но затем я подумал об Инне, которая перенесла такую же агонию, а затем долгий месяц мучительного восстановления. Тогда я пылал гневом, а сейчас меня терзает чувство, что даже такая жестокая расправа не избавит меня от чувства вины.

‒ Ты совершаешь ошибку, Норд! ‒ голос Виветт разрезал тишину площади, звеня от ярости. ‒ Думаешь, твоя белокурая ведьма лучше? Да она мерзость, такая же, как и все сантис! Жаль, что яд действовал слишком медленно!

Я стиснул зубы, но голос был ровным.

‒ Ты подменила обезболивающее на яд в шкатулке Инес?

Она захохотала, и этот звук был подобен скрежету металла по стеклу.

‒ Легко было просчитать, что эта капризная дура захочет избежать наказания! Норд, она меня отравила!

Я слушал сотни доносов и уже прекрасно знаю, что Инес действительно это сделала. Умаляет ли это ее вину? Нет, конечно. Ребенок в Истэ – это ребенок. Я бы мог только смягчить наказание, но…В любом случае, я уже не узнаю как поступил бы, вскройся вся правда до того, как Инес выпила яд.

‒ А ребенок? Да даже будь он на самом деле твоим, я бы все равно избавилась от него! Не нужно мне было твое отродье! Ты был лишь ступенькой к власти, слепой идиот! А твоя драгоценная Бэстомэ еще познает настоящие страдания! Орден доберется до нее... до всей её проклятой породы!

Каждое её слово было пропитано таким ядом, что даже воздух, казалось, становился отравленным. Последние крупицы жалости растворились бесследно. Эта женщина заслуживала не просто смерти ‒ она заслуживала испытать ту боль, которую так щедро дарила другим.

Плеть взвилась со свистом, рассекая воздух. Первый удар выбил из Виветт хриплый вздох ‒ она еще пыталась сдержаться. Второй вырвал крик. Третий ‒ вопль, от которого птицы сорвались с ближайших крыш.

Я не считал удары. Какой смысл? Каждый взмах плети был не только наказанием для неё, но и расплатой для меня самого. За слепоту. За легковерие. За то, что позволил злобе и лжи отравить мое сердце, заставив причинить боль невиновной душе.

С каждым её хрипом, с каждым криком я видел перед собой лицо Инны ‒ испуганное, непонимающее, но полное какой-то внутренней силы, которую я раньше принимал за упрямство и дерзость. То, как она смотрела на меня в Иштгольде ‒ не как моя прежняя жена, но как человек, заброшенный в чужой, враждебный мир. И я был частью этой враждебности.

Когда крики Виветт стихли, превратившись сначала в хрипы, а затем в зловещую тишину, я остался один посреди площади. Плеть выскользнула из онемевших пальцев, глухо ударившись о камни. Молчание давило на виски, пульсируя в них набатом.

Я стоял, глядя на истерзанное тело и... наверное, был мертв внутри.

Догадайся я о ее происках раньше, пришли бы мы к такому итогу? Смог бы я ее остановить?

Не смог бы. Отдалил бы от себя, но не смог бы. Думаю, и сама Инес бы не оставила Виветт в покое, пока я хоть что-то к ней чувствую. Слишком уж она была твердолобой в своих капризах.

Инна не была похожа на прежнюю Инес ‒ изнеженную, капризную, чья любовь ко мне граничила с одержимостью. Новая женщина, занявшая её тело, обладала стержнем, который не смогли сломать ни плеть, ни унижение, ни моя слепая ярость.

«Чего ты добиваешься? Войны?» ‒ её слова, брошенные мне в лицо, звенели в памяти. Тогда я ответил с высокомерием тирана: «Ты добыча, а не соперник». Какое чудовищное заблуждение! Она не была добычей. Она была воином ‒ человеком, пережившим свой ад на земле, прежде чем попасть в мой персональный ад, который я создал для неё здесь, своими руками.

«В моем мире есть правило: своих не бросают», ‒ сказала она мне. Своих. Даже после всех моих жестокостей, она включила меня в круг этих «своих». Она защищала меня в лесу, она рисковала собой, спасая от дарагана.

Внутри меня бушевала буря противоречивых чувств. С одной стороны ‒ постыдное облегчение от понимания, что Инес, которую я в конце возненавидел за её слабость и манипуляции, больше не существует. С другой ‒ всепоглощающий стыд за содеянное с той, кто оказался в её теле.

Я наказал её. Ту, что пришла из другого мира, спасаясь от смерти, чтобы найти здесь только новые страдания, новую боль. Я оставил на ней шрамы ‒ не только на коже, но и глубже, там, где их не увидеть, но где они никогда не заживут полностью.

Запрокинув голову к бледному утреннему небу, я искал ответы, которых там не было. Вина проникла в меня глубже, чем яд Виветт когда-либо мог. И я понимал ‒ мне придется нести это бремя до конца своих дней. Жить с осознанием того, что я едва не разрушил человека, который оказался сильнее, чище и благороднее меня. Ту, которая теперь носила облик моей жены, но смотрела на мир глазами Инны ‒ незнакомки из другого мира.

Что мне делать дальше? Как искупить такую вину? Возможно ли заслужить её прощение? И, самое главное, имею ли я на него право?

Ответов не было. Но было понимание ‒ я должен попытаться. Должен защитить её, не как вещь, не как законную супругу, а как человека, перед которым мой долг не измерить ничем. И возможно... возможно, со временем, я смогу заслужить если не прощение, то хотя бы каплю доверия.

Если она позволит. Если я когда-нибудь смогу простить самого себя.