147

Норд покинул зал, и напряжение немного спало, но внутри всё ещё бурлило. Я прошла в столовую плюхнулась за стол, механически перекладывая еду с тарелки на тарелку. Аппетита не было совсем. В голове крутились разные варианты начала разговора, но все они казались то слишком навязчивыми, то просто дурацкими.

Через несколько минут Норд вернулся. Он выглядел немного свежее, будто с лица смыл дорожную пыль, но в глазах по-прежнему читалась усталость, как у медбрата, дежурившего уже третьи сутки. Он опустился на стул напротив меня, и Дора тут же засуетилась, накладывая ему еду с таким усердием, словно от этого зависела судьба королевства.

Некоторое время мы ели молча, лишь изредка перебрасываясь дежурными фразами о погоде, о еде. Я мысленно репетировала свои вопросы, пытаясь подобрать такие, которые не заставят его сразу закрыться.

‒ Ну, как съездил? ‒ наконец выдала я, стараясь, чтобы мой голос звучал непринуждённо, а не как у следователя на допросе.

Норд вздохнул и отложил вилку. По этому жесту я поняла, что ничего хорошего не узнаю.

‒ Видели её, ‒ сказал он, глядя куда-то в сторону, словно самое интересное было не на моём лице, а на стене за моей спиной. ‒ Рыжую женщину на дорогой карете действительно видели. Но она останавливалась только у дома местной травницы и сразу уехала.

‒ И что травница? ‒ подтолкнула я, когда он замолчал.

‒ Ничего дельного, ‒ Норд поморщился, как будто съел что-то кислое. ‒ Сказала про траву, про тайное слово. Кто она и откуда ‒ не знает. В общем, никаких зацепок.

Я не была удивлена. Если вспомнить, откуда Рина вообще узнала то самое слово, то можно предположить, что была проведена целая спецоперация. Как в детективных сериалах, только вместо крутых агентов с пистолетами ‒ средневековые дамочки с ядами. Прогресс, ничего не скажешь.

Мы продолжили ужинать в тишине. Я украдкой поглядывала на Норда, пытаясь просканировать его мысли. Зря, конечно, ‒ не телепат же я. Его лицо оставалось непроницаемым, как у игрока в покер, но в глубине синих глаз проскальзывало что-то похожее на тревогу, которую он старательно маскировал.

В какой-то момент наши взгляды встретились. Я засмотрелась на него, на его резкие черты лица, на упрямую линию подбородка, на прядь тёмных волос, выбившуюся из обычно идеальной причёски. И вдруг заметила что-то новое, что-то... голодное.

Его глаза, обычно темные и холодные, как замерзший Байкал, потемнели еще сильнее, стали почти чёрными, и в них промелькнул какой-то хищный блеск. Словно он смотрел на меня не как на женщину, а как... на бифштекс после долгой голодовки.

Воздух между нами будто наэлектризовался ‒ того и гляди, искры посыплются. Я почувствовала, как краснею, как кровь приливает к щекам. Стало неловко, смущённо, будто меня застукали за чтением дамского романа в рабочее время.

Я тут же отвела взгляд, уставившись в свою тарелку так, словно там открылся портал в другое измерение. Аппетит пропал окончательно.

Через минуту я, старательно избегая встречаться глазами с Нордом, отодвинула тарелку.

‒ Я закончила, ‒ пробормотала я. ‒ Спасибо за ужин.

Встала из-за стола и, чувствуя его взгляд, который буквально прожигал дыру в моей спине, поспешно ретировалась из столовой.

***

Ночь плотно окутала Иштгольд, словно кто-то накинул на замок тёмное одеяло. После тяжёлого дня и очередного молчаливого ужина с Нордом я сбежала в купальню. Хотелось, чтобы горячая вода не только расслабила тело, но и промыла мозги от навязчивых мыслей.

Его угрюмое настроение действовало мне на нервы, причём я сама не понимала, какого чёрта меня это вообще волнует. Аж бесит!

Я разрешила себе поваляться в тёплой воде подольше обычного. Вода здорово помогала расслабить уставшие мышцы, но никак не могла смыть тревожные мысли, крутившиеся в голове.

Наконец, заметив, что кожа на пальцах начала напоминать изюм, я решила, что пора закругляться с водными процедурами. Поднялась из глубокой ванны, ощущая, как прохладный воздух пробегает по разогретой коже. Потянулась за полотенцем, висевшим рядом...

И именно в этот момент дверь тихо открылась. Ну конечно, иначе и быть не могло.

На пороге застыл Норд. На его лице промелькнула целая гамма эмоций ‒ сначала удивление, потом шок, а затем что-то такое, чему я даже названия не могла подобрать. Он замер в дверном проёме, уставившись на меня так, словно паук, увидевший муху в паутине.

Я инстинктивно повернулась к нему боком и попыталась прикрыться руками, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Ситуация была до идиотизма банальной ‒ на нашем этаже всего одна купальня, а слугам, видимо, в голову не пришло, что нам может понадобиться какое-то расписание. Вот и получился дешёвый водевиль с раздеванием.

Воздух будто загустел, стал плотным и вязким, как кисель. Норд не сводил с меня потемневших глаз.

‒ Я сейчас выйду, ‒ пробормотала я, чувствуя, как щёки заливает краска. Снова потянулась к полотенцу, но руки предательски дрожали, как у пьяницы с похмелья.

‒ Не торопись, ‒ его голос прозвучал ниже обычного, с какой-то хрипотцой. Он шагнул внутрь и закрыл за собой дверь.

У меня перехватило дыхание. Он приближался медленно, как хищник, выслеживающий добычу. Его взгляд буквально пронизывал меня насквозь, словно он впервые по-настоящему видел меня.

Когда он остановился в шаге от меня, я физически ощущала жар, исходящий от его тела. Его взгляд скользнул по моим плечам и спине, где виднелись светлые полоски шрамов ‒ следы его ярости, его ошибки. Что-то в его взгляде дрогнуло, челюсти напряглись.

Его рука медленно поднялась, и я задержала дыхание. Он дотронулся до первого шрама ‒ так осторожно, почти невесомо, будто боялся сделать ещё больнее.

От этого прикосновения по коже побежали мурашки. Я замерла, как кролик перед удавом, пока его пальцы медленно проводили по каждому рубцу на моей спине. А потом он наклонился, и его губы коснулись места, где раньше была самая глубокая рана.

Этот поцелуй не имел ничего общего со страстью. В нём читалось какое-то отчаянное раскаяние. Безмолвное прости , которое говорило больше, чем тысяча слов.

И, наверное, именно это ослабило внутреннюю пружину, которая была натянута во мне всё это время.

Раскаяние.

Может ли жестокий, алчный, деспотичный человек так искренне раскаиваться? Что-то внутри меня говорило ‒ нет, не может.

Я не сопротивлялась, когда он мягко повернул меня к себе. Его глаза стали почти чёрными, в них отражалась какая-то внутренняя борьба между тем самым раскаянием и откровенным желанием.

‒ Инна... ‒ моё имя прозвучало как вопрос, на который у меня не было ответа.

Я смотрела на него растерянно, но в одном была абсолютно уверена ‒ оттолкнуть его я не хотела. И не оттолкнула бы, даже если бы от этого зависела судьба мира.