163

Тишина главного зала была оглушающей после грохота и вспышки. Я лежала на холодном полу, пытаясь отдышаться, чувствуя, как липкая, тёмная слабость разливается по телу. Рядом неподвижно лежал Норд. Его глаза были закрыты, грудь не вздымалась.

‒ Норд? ‒ прошептала я, протягивая дрожащую руку к его лицу. Кожа была холодной. Слишком холодной.

‒ Нет... Нет!

Паника сдавила горло. Я подползла ближе, прижалась ухом к его груди. Тишина. Ни стука сердца, ни дыхания.

‒ Нет! Ты не можешь! Не можешь умереть!

«Ну же, давай, ‒ мысленно умоляла я, ‒ не вздумай тут устраивать финал трагедии. Мы ещё даже до счастливой части не добрались».

Я трясла его за плечи, отчаянно звала по имени, но он не реагировал. Слёзы снова хлынули из глаз, обжигая щёки. Я вытащила его. Вырвала из того мрачного мира, но... слишком поздно? Неужели я притащила сюда только его тело, оставив душу там, в лапах его вины и призрака матери?

В этот момент двери зала распахнулись. В проёме застыли Эмма, Ардан, Лорана и Дамьер. Их лица вытянулись от ужаса при виде разрушений ‒ часть потолка осыпалась, обнажая тёмные балки, пол был усеян щебнем, а в центре лежали мы. Точнее, я, склонившаяся над безжизненным телом принца.

‒ Ваше высочество! ‒ Эмма первой пришла в себя и бросилась к нам. Ардан рванулся следом.

‒ Он... он не дышит! ‒ прохрипела я, когда Эмма опустилась на колени рядом, проверяя пульс на шее Норда. Её лицо стало белым как полотно.

Лорана подбежала, отстранила меня и принялась осматривать принца. Её пальцы быстро ощупывали его грудь, шею, виски. Она прислушивалась к его дыханию, которого не было.

‒ Магия... ‒ прошептала травница, её глаза расширились от смеси страха и какого-то профессионального интереса. ‒ Это не физическая рана. Его словно... выключили.

‒ Что это значит? ‒ Ардан с тревогой смотрел то на Норда, то на меня.

‒ Это значит, что его тело здесь, а вот душа... ‒ Лорана покачала головой. ‒ Я не знаю. Никогда не видела такого. Его жизненная сила почти иссякла.

Меня снова затошнило. Я согнулась пополам, и чёрная густая кровь окропила каменный пол.

‒ Ваше высочество! ‒ Ардан подхватил меня, не давая упасть. ‒ Вам тоже плохо! Лорана, помоги ей!

‒ Сначала принц! ‒ отрезала травница, доставая из своей сумки какие-то склянки и мешочки с травами. ‒ Эмма, Дамьер, помогите перенести его высочество в его покои! Быстро! Ардан, присмотри за принцессой.

Началась суета. Норда осторожно подняли и понесли прочь из разрушенного зала. Я смотрела им вслед, чувствуя себя абсолютно разбитой. Ардан поддерживал меня, не давая упасть, его рука на моём плече была твёрдой и обнадёживающей.

‒ Всё будет хорошо, госпожа, ‒ шептал он. ‒ Лорана что-нибудь придумает. Она лучшая травница в округе, вы же знаете.

«Если бы дело было в отваре ромашки, я бы поверила», ‒ мелькнула горькая мысль.

Но я знала ‒ это не то, с чем может справиться травница. Это было что-то другое. Что-то связанное с его смертью, с той тьмой, что я поглотила, с тем рваным порталом, через который я его вытащила. Я чувствовала свою вину тяжёлым камнем на душе. Я спасла его тело, но, похоже, потеряла где-то душу.

***

Начались долгие, тягучие дни ожидания. Норд лежал в своих покоях ‒ неподвижный, бледный, дышал едва заметно. Лорана не отходила от него, поила какими-то отварами, ставила компрессы, но всё было тщетно. Он не приходил в себя. Его тело было здесь, но он сам ‒ отсутствовал.

Я тоже не отходила от его постели. Слабость после магической перегрузки прошла быстро ‒ видимо, сама кровь Бэстомэ помогла восстановиться. Но чувство вины не отпускало. Я сидела в кресле у его кровати часами, держала его холодную руку, разговаривала с ним, рассказывала о ремонте в замке, о смешных повадках кота, о книгах, которые читала. Я надеялась, что мой голос, моё присутствие смогут стать тем якорем, что вернёт его душу обратно.

Эмма приносила мне еду, заставляла отдыхать, но сон не шёл. Стоило закрыть глаза, как перед глазами вставала картина из того мрачного мира ‒ Норд на коленях, призрачные плети, рыдающая мать... И гнетущее чувство собственной беспомощности.

Ардан тоже часто заходил, приносил книги из библиотеки, пытался отвлечь разговорами, но я видела тревогу в его глазах. Он тоже боялся за принца. И, кажется, начал что-то подозревать о моей связи с произошедшим.

Даже Дамьер, хоть и не заходил в комнату, несколько раз был замечен в коридоре рядом с покоями Норда. Его лицо было непроницаемым, но в его взгляде я впервые увидела не презрение, а беспокойство. Похоже, даже этот циник не был равнодушен к судьбе своего принца.

Прошла неделя. Я написала письмо Абире, но ответа от нее не получила. Потом прошла вторая неделя. Состояние Норда не менялось. Он был жив, но это была не жизнь, а лишь тлеющий огонёк в пустой оболочке. Надежда таяла с каждым днём. Лорана разводила руками, Эмма порой тихо плакала, Ардан становился всё мрачнее.

А потом, одной из бессонных ночей, когда я снова сидела у постели Норда, перебирая его холодные пальцы, в комнате возник он. Грагуол. Тот самый, мой ночной целитель из Иштгольда. Он появился бесшумно, словно материализовался из теней.

Я вздрогнула, но страха не было ‒ только удивление и слабая надежда.

‒ Что с ним? ‒ спросила я шёпотом, указывая на Норда. ‒ Почему он не приходит в себя? Это из-за меня?

Грагуол медленно подошёл к кровати, его янтарные глаза внимательно изучали лицо принца.

‒ Тс-с-тело здес-с-сь, ‒ прошипел он наконец. ‒ Душа... душа далеко. Ты вырвала её из Теневого мира. Резко. Нить, что с-с-связывает душу и тело, ис-с-стончилас-с-сь. Она может оборватьс-с-ся.

‒ Что мне делать? ‒ я подалась вперёд. ‒ Можно ему помочь?

‒ Время, ‒ грагуол перевёл взгляд на меня. ‒ Душе нужно время, чтобы вернутьс-с-ся, принять тело. А телу ‒ принять душу. Это долгий процесс-с-с. Хрупкий.

‒ Но он выживет? ‒ я затаила дыхание.

‒ Шанс-с-с ес-с-сть, ‒ рептилия склонила голову. ‒ Твоё прис-с-сутс-с-ствие... оно помогает. Твоя магия, с-с-связь, что возникла между вами там... она как маяк для его души. Держит нить. Не даёт ей порватьс-с-ся окончательно.

Связь? Маяк? Я посмотрела на Норда, потом на свои руки. Значит, я не просто сижу здесь из чувства вины. Я действительно могу помочь ему? Просто своим присутствием?

‒ Будь рядом, ‒ грагуол сделал шаг назад, снова растворяясь в тенях. ‒ Говори с ним. Кас-с-сайся его. Напоминай его душе, куда нужно вернутьс-с-ся. Больше ты ничего не можешь с-с-сделать. Остальное ‒ время и его с-с-собственная воля.

Он исчез так же внезапно, как появился.

Тишина в покоях Норда стала густой и вязкой, как смола. Неделя превратилась в размытое пятно из бессонных ночей, тревожных дней и монотонного ожидания у его постели. Я почти сроднилась с креслом у кровати, с запахом травяных настоев Лораны, с ощущением его холодной, безвольной руки в моей.

Он не приходил в себя. Бледный, неподвижный, с едва заметным дыханием ‒ он был здесь, но в то же время бесконечно далеко. Процессия лекарей, присланных сначала встревоженным Раваньером, а затем и самим императором, прошла через эту комнату, как череда беспомощных теней. Придворные медики, знаменитые целители, даже какие-то экзотические шаманы, практикующие неведомые ритуалы ‒ все они лишь разводили руками. Осматривали, щупали пульс, качали головами, бормотали что-то о «необъяснимом истощении жизненных сил» и «нарушении связи души и тела», оставляя после себя лишь бесполезные припарки и чувство гнетущей безнадёжности.

Несколько дней назад прибыл посланник от Раваньера с категорическим приказом ‒ немедленно перевезти принца в столичный госпиталь, под надзор лучших королевских лекарей. Я помню свою ярость, свой холодный, животный ужас при мысли, что его заберут отсюда, от меня.

Я встала в дверях, преграждая путь носилкам, и смотрела на королевского лекаря и его стражу с таким отчаянием и такой решимостью, что они отступили. Я знала, что выглядела безумной ‒ растрёпанная, с горящими от бессонницы глазами, готовая вцепиться в горло любому, кто посмеет коснуться Норда.

‒ Он останется здесь! ‒ прошипела я, чувствуя, как дрожат руки. ‒ Здесь его дом! И я не позволю вам увозить его!

Они уехали ни с чем, оставив меня наедине с моим страхом и моим неподвижным принцем. Возможно, до Раваньера дошли слухи о моём странном поведении, потому что больше попыток забрать Норда не было.

Слова грагуола стали моей мантрой, моей единственной надеждой. «Будь рядом. Говори с ним. Касайся его». И я была рядом. Говорила, касалась, делилась теплом своего тела, пытаясь стать тем самым маяком, что выведет его заблудшую душу из тьмы.

Истощение накатывало волнами. Я почти не спала, ела через силу, заставляя себя проглотить хоть кусок хлеба или выпить чашку бульона. Зеркало отражало бледное, осунувшееся лицо с огромными синими глазами, под которыми залегли глубокие тени. Я чувствовала, как тают силы, но упрямо продолжала сидеть у его постели.

Атмосфера в замке была под стать моей ‒ серой, тревожной. Стук молотков и голоса рабочих звучали приглушённо, словно боясь нарушить покой больного принца. Слуги ходили на цыпочках, их лица были полны сочувствия и страха.

И в эту гнетущую тишину ворвался он. Снова. Без предупреждения. Гонец сообщил о его прибытии лишь за час. Дэонар.

Он вошёл в покои Норда так же бесшумно и уверенно. Я сидела в кресле, задремав от усталости, и вздрогнула, когда его присутствие нарушило хрупкое равновесие комнаты. Он стоял у изножья кровати, высокий, безупречный, его золотые волосы сияли даже в тусклом свете свечей. Он долго смотрел на Норда, его лицо было непроницаемым, как всегда. А потом его серые глаза обратились ко мне.

‒ Моя дорогая принцесса, ‒ его голос был мягким, почти вкрадчивым. ‒ Печальные вести достигли и моих ушей. Я надеялся, что лучшие лекари империи смогут помочь, но, увы... Как он?

‒ Без изменений, ваше величество, ‒ ответила я устало, с трудом поднимаясь с кресла. Ноги подогнулись, и я опёрлась о спинку, чтобы не упасть.

Дэонар внимательно осмотрел меня с головы до ног. Его взгляд задержался на тёмных кругах под моими глазами, на бледности кожи, на том, как дрожали мои руки.

‒ А ты, я смотрю, совсем себя не бережешь, ‒ он покачал головой, и в его голосе прозвучало неодобрение, смешанное с чем-то ещё... Укором? ‒ Таешь на глазах. Ради чего это самопожертвование? Он без сознания. Твое присутствие здесь ничего не меняет.

‒ Меняет, ‒ тихо, но твёрдо возразила я. ‒ Я нужна ему. Здесь.

‒ Глупости, ‒ отмахнулся император. ‒ Тебе нужно отдохнуть, поесть нормально. Привести себя в порядок. Ты сегодня поужинаешь со мной. Я уже отдал распоряжения. Никаких возражений.

Как мило, что меня спросили. Прямо верх вежливости ‒ просто поставить перед фактом.

Он говорил властно, не терпящим отказа тоном. Но я уже знала, что не сдамся. Воспоминание о том, как я отстояла Норда перед людьми его отца, придало мне сил.

‒ Нет, ‒ сказала я упрямо, снова опуская взгляд на бледное, неподвижное лицо Норда. ‒ Моё место здесь. Рядом с ним. Простите, ваше величество, но я не приду на ужин.

Повисла тяжёлая пауза. Я чувствовала на себе его взгляд ‒ прожигающий, недовольный. Его показное сочувствие испарилось без следа, сменившись ледяным раздражением.

‒ Ты себя не жалеешь, ‒ его голос стал ниже, опаснее. ‒ Ты думаешь, твоё бдение у его постели что-то изменит? Ты просто истязаешь себя. Глупая, бесполезная жертвенность во имя бесполезного тела.

‒ Это моё решение, ‒ ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал, хотя его тон заставил внутренне похолодеть.

‒ Твоё решение?! ‒ он сделал шаг ко мне, его фигура заслонила тусклый свет из окна. Передо мной снова был император ‒ властный, безжалостный. ‒ Ты изведёшь себя до смерти! Думаешь, мне это нужно?! Думаешь, я позволю тебе так просто... пренебрегать тем, что тебе не принадлежит? Этим телом?

‒ Я себе принадлежу! ‒ воскликнула я, отступая на шаг.

‒ Ты ошибаешься! ‒ рявкнул он, теряя своё обычное хладнокровие. ‒ Это тело принадлежит ей! И я не позволю тебе его испортить из-за глупых сантиментов! Ты будешь есть! Ты будешь отдыхать! Или, клянусь небом, я прикую тебя к стулу и буду кормить с ложки, как неразумное дитя!

Его слова были грубыми, унизительными. Гнев смешался с обидой, и я, забыв об осторожности, вздернула подбородок.

‒ Ну попробуй!

В следующее мгновение он оказался рядом. Его пальцы ‒ сильные, безжалостные ‒ грубо обхватили мой подбородок, зажимая губы, заставляя запрокинуть голову. Я вскрикнула от боли и неожиданности, пытаясь вырваться, но он держал крепко. Дэонар склонился надо мной, его лицо было искажено яростью, а серые глаза превратились в два осколка льда.

‒ Ты думаешь, я не смогу? ‒ прошипел он мне в лицо, его дыхание обжигало кожу. Его пальцы впились сильнее, заставляя смотреть в его пылающие яростью глаза.

Сердце споткнулось, пропустило удар, а затем забилось где-то в горле, гулко и испуганно. Воздуха не хватало.

‒ Не смей разрушать то единственное, что напоминает мне о ней, ‒ его голос стал тише, но от этого ещё страшнее. ‒ Не смей изнурять ее тело. Иначе я найду способ запереть тебя так, что ты пожалеешь о дне, когда твоя душа посмела занять ее место. Ты меня поняла?

Он отпустил меня так же резко, как схватил. Я отшатнулась, хватая ртом воздух, прижимая руку к горящей щеке и саднящим губам. В ушах стоял звон, а перед глазами плясали тёмные пятна. Его слова ‒ холодные, жестокие, полные страшной, собственнической правды ‒ эхом отдавались в голове, замораживая кровь в жилах.

Он говорил, что ценил не меня. Он ценил лишь оболочку, напоминание о той, кого он любил и потерял по своей же вине. А я была лишь досадной помехой, новым жильцом, обязанным беречь чужое имущество. Игрушка в руках императора. И не более.

‒ Это какой-то бред. Если тебе так важно это тело, почему ты отпустил ее? Почему позволил ее убить? ‒ слова вырвались прежде, чем я успела подумать.

Дэонар холодно смотрел на меня сверху вниз и стискивал зубы.

‒ Просто делай, что я говорю. Иначе, это будет последним днем, когда ты видишь своего мужа, ‒ бросив очередную угрозу мне в лицо, он вышел из покоев.

Я с трудом заставила себя спуститься к ужину. Каждый шаг по гулким коридорам отдавался в висках тупой болью. Тело ломило от усталости и недосыпа, а в желудке было пусто и неуютно. Есть не хотелось совершенно. Пить ‒ тоже. Спать ‒ невозможно. Все мысли были там, наверху, рядом с неподвижной фигурой на кровати.

Но я знала ‒ Дэонар не отстанет. Его ледяное предупреждение не оставляло сомнений. Открытый конфликт с императором сейчас был бы верхом безрассудства.

Малая столовая была освещена лишь несколькими свечами, создавая интимный, но гнетущий полумрак. Дэонар уже сидел за столом, идеально прямой, безупречный в своём тёмном камзоле. Напротив него ‒ пустое место, ждущее меня. Слуги бесшумно скользили по комнате, расставляя блюда. Богатый аромат пряностей и жареного мяса витал в воздухе, но он только усиливал подступающую тошноту.

Я молча села напротив, стараясь не встречаться с ним взглядом. Взяла салфетку, развернула её на коленях. Руки слегка дрожали.

‒ Рад, что ты решила присоединиться ко мне, моя дорогая принцесса сантис, ‒ его голос был ровным, обманчиво спокойным, но сама атмосфера в столовой стала тяжелее с моим появлением. Он следил за каждым моим движением.

‒ Вы не оставили мне выбора, ваше величество, ‒ ответила я тихо, глядя на замысловатый узор на своей тарелке.

‒ Выбор есть всегда, ‒ он сделал глоток вина из своего бокала, не отрывая от меня испытывающего взгляда. ‒ Разумный выбор ‒ редкость.

Слуга поставил передо мной тарелку с паштетом и ломтиками хлеба. Я взяла нож, попыталась отрезать кусочек, но руки не слушались. Желудок скрутило от одного вида еды и я отложила столовые приборы.

Но через минуту услышала холодный тон Дэонара:

‒ Ты не притронулась к еде, ‒ это был не вопрос, а констатация факта. Его голос оставался спокойным, но я почувствовала, как воздух вокруг похолодел. Пальцы императора неподвижно застыли на ножке бокала.

‒ Я не голодна, ‒ пробормотала я.

‒ Не голодна, ‒ повторил он медленно. Тишина в столовой стала почти физически ощутимой. ‒ Или же твое беспокойство о принце лишает тебя сил и аппетита?

Я подняла на него глаза. Его лицо было непроницаемо, но я видела холодную сталь в глубине серых глаз. Он не кричал, не угрожал открыто, но его сдерживаемая ярость ощущалась почти физически, как морозный воздух перед бурей.

‒ Он... мой муж, ‒ попыталась я найти оправдание своему состоянию, хотя понимала, что это прозвучит неубедительно.

‒ Твой муж, ‒ эхом повторил Дэонар, и в этом слове прозвучало столько ледяного презрения, что я вздрогнула. Он медленно поставил бокал на стол, звук чистого хрусталя о дерево показался оглушительным. ‒ Муж, который едва тебя не убил. Муж, из-за которого ты прошла через унижение и боль. И ты пренебрегаешь собой, своим здоровьем, своей жизнью ‒ ради него?

Он не повышал голоса, но каждое слово падало как ледяной осколок. Его пальцы сжались в кулак на столешнице ‒ единственное видимое проявление бури, бушующей внутри.

‒ Я не понимаю... ‒ прошептала я, чувствуя, как холодеют руки. ‒ Почему вас это так... беспокоит?

‒ Меня беспокоит расточительство, ‒ ответил он ровно, но его взгляд стал острым, как скальпель. ‒ Ты получила второй шанс, редчайший дар. И ты так легкомысленно им распоряжаешься. Из-за человека, который этого совершенно не заслуживает.

Он смотрел на меня, и я видела в его глазах не просто гнев. Это была смесь разочарования, презрения к моей слабости (или тому, что он считал слабостью) и какого-то холодного, собственнического недовольства тем, что я трачу его ресурс ‒ эту спасённую жизнь ‒ на кого-то другого. Его истинные мотивы оставались скрыты за ледяной маской, но исходящая от него аура неодобрения и власти была почти удушающей.

‒ Ты будешь есть, ‒ произнёс он тихо, но в этом шёпоте была непреклонность стали. ‒ И ты будешь отдыхать. Твое благополучие ‒ это не только твое личное дело. Запомни это.

Я стиснула зубы, чувствуя, как внутри всё кипит от возмущения. Его слова, его тон, эта логика ‒ всё это вызывало протест. Кто он такой, чтобы решать, на кого мне тратить свои силы и эмоции? Кто он такой, чтобы указывать мне, как жить эту вторую, выстраданную жизнь?

Но я промолчала. Спорить с ним сейчас было всё равно, что пытаться остановить лавину голыми руками. Бессмысленно и опасно. Он ясно дал понять ‒ моё мнение его не интересует, а моё благополучие для него ‒ вопрос второстепенный, если он мешает его неясным целям.

Я взяла нож и заставила себя отрезать крошечный кусочек паштета. Поднесла его ко рту, чувствуя на себе его пристальный, тяжёлый взгляд. Проглотила, едва не подавившись от напряжения и отвращения ‒ не к еде, а к ситуации.

Он молча наблюдал, как я заставляю себя съесть ещё немного. Не торопил, не комментировал. Просто ждал, источая ауру холодного неодобрения. Его присутствие давило, превращая ужин в пытку. Я ела механически, не чувствуя вкуса, думая лишь о том, когда это закончится, когда я смогу вернуться наверх, к Норду. К той тишине, которая, по сравнению с этим ледяным ужином, казалась почти спасительной.

«Какая ирония, ‒ подумала я. ‒ Раньше я боялась Норда, а теперь его комната ‒ самое безопасное место в мире».

Наконец, когда я отодвинула почти нетронутую тарелку, он кивнул ‒ скупо, почти незаметно.

‒ Достаточно, ‒ произнёс он ровным тоном. ‒ На сегодня. Завтра позаботься о том, чтобы съесть больше. Истощение тебе не к лицу.

Я поднялась из-за стола, чувствуя, как дрожат ноги.

‒ Могу я идти? ‒ спросила я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

‒ Да, ‒ он откинулся на спинку стула, снова взяв в руки бокал с вином. ‒ Возвращайся к своему... принцу. Я же пройдусь по саду. Ночь обещает быть ясной.

Он проводил меня взглядом до самых дверей. И в этом взгляде было что-то неуловимо-тяжёлое, давящее. Не гнев, не удовлетворение от моей покорности, а что-то иное, непонятное и оттого тревожное. Он словно взвешивал меня на невидимых весах, и результат этого взвешивания оставался для меня загадкой.

Я поспешила прочь из столовой, чувствуя себя выжатой и опустошённой. Его взгляд преследовал меня, вызывая неприятный холодок на спине. Что-то было не так. Что-то в его поведении, в этой холодной, сдерживаемой ярости, направленной не прямо на меня, а на саму ситуацию, на мою заботу о Норде, казалось противоестественным и пугающим.

Я тряхнула головой, отгоняя непрошеные мысли. Какая разница, что там на уме у императора? Главное – он отпустил меня. Я могу вернуться к Норду.

Поднимаясь по лестнице, я чувствовала, как шаг становится легче. Мысли о Дэонаре, о его странном поведении отступили на второй план. Сейчас имело значение только одно – Норд. Его неподвижная фигура на кровати, его тихое дыхание, та хрупкая нить жизни, которую я должна была поддерживать своим присутствием. Я ускорила шаг, почти бегом преодолевая последние ступени. Я нужна ему. И это было единственным, что имело значение в этот момент.