10. Решения

На плече у Исабеллы была маленькая родинка. Даже не на плече, а на стыке между плечом и ключицей, там, где кожа казалась особенно тонкой, почти прозрачной. Это место всегда вздрагивало, когда Исабелла поводила рукой, и родинка трепетала, от чего внутри у Эмилио всё сжималось — трогательная беззащитность щемила сердце, а выпестованная поколениями благородной крови красота заставляла дыхание останавливаться.

Теперь, стоя в одной из гостиных огромного и разряженного в самые модные краски особняка Флоренси Моретти, Эмилио смотрел на Исабеллу, облачённую в несколько слоёв дорогих тканей, от батиста до бархата и парчи, и почти видел сквозь кружевной воротник эту родинку, трепетавшую при каждом движении.

Исабелла была подвижна, рука её то и дело взлетала, стоило ей начать жестикулировать, объясняя что-то гостям. И каждое движение отдавалось у Эмилио болью в груди.

Желание содрать дорогой бархат к чёрту было почти нестерпимым. Эмилио не думал о том, что стал бы делать с Исабеллой потом — только о том, что увидел бы её настоящую, хрупкую и беззащитную, а не зашитую в бархат условностей и тяжёлые каменья интриг.

Идея Исабеллы «дружить» была провальной с самого начала. Оба не могли не понимать этого. Эмилио, по крайней мере, понял сразу.

Это было возвращением к тому, от чего они едва ушли. От того, что всегда мучило их. И всё же давить на маркизу Эмилио не хотел. Ничего, кроме дружбы, и не оставалось ему, если бы Исабелла отказалась уйти от мира. А то, что Исабелла не могла согласиться, было теперь, в доме Моретти, очевидно Эмилио как никогда.

Исабелла была соком жизни. Она была плотью от плоти этих роскошных вечеров. Она бы высохла вдали от мира, и то, что молодая Моретти на несколько месяцев в году уезжала за город и вполне счастливо жила в одиночестве, могло лишь удивлять, когда Эмилио смотрел на неё и видел, как гладко Исабелла обращается с малознакомыми и падкими на злословие людьми.

Исабелла провела с гостями добрую половину вечера. То и дело Эмилио ловил на себе её пронзительные взгляды, но от взглядов этих только сильнее щемило в груди. Эмилио собрался уже было уходить, потому что смотреть и дальше на Исабеллу издали не было никаких сил, но уже в саду запястье его поймала нежная, но сильная рука.

— Вы куда? Мы с вами так и не поговорили.

Эмилио замер. Прищурился на миг, а затем развернулся и посмотрел на Исабеллу в упор.

— Это вы, кажется, не захотели говорить со мной.

— Эмилио… Я весь вечер смотрела на вас. Но я должна была развлекать гостей.

— Развлекайте. Я ничего не имею против.

— Поверить не могу. Вы сами делаете наши отношения невозможными, а теперь, когда я предлагаю вам хоть какой-то путь, начинаете ревновать.

— Я делаю невозможными? — Эмилио хотел было вырвать руку, но Исабелла перехватила его запястье по-новой.

— Скажите, что это не так.

Исабелла смотрела упрямо и зло, и Эмилио, хоть и не отвёл взгляда, но в конце концов всё-таки вздохнул.

— Исабелла, это было давно. Чего ты хотела? Чтобы за двадцать лет до нашей встречи я предугадал её и не стал поворачивать свою жизнь на службу Иллюмину?

— Я хочу, чтобы ты хотя бы объяснил мне, зачем ты это сделал. Моя кузина, Лоренза, скоро станет монахиней. Потому что её семья имеет перед церковью какие-то долги. Какие долги имеешь ты? Может быть, мы вместе могли бы их отдать?

Эмилио вздохнул и покосился на дверь.

— Мы снова уединяемся и потакаем подозрениям.

— Не я первой ушла в сад. А теперь уже не получится вернуться и сделать вид, что ничего не произошло.

— Что ты хочешь от меня, Исабелла? Мне больно на тебя смотреть. Скажи, что ты этого не предугадала.

— Не предугадала, как и ты не предугадал своих обетов. И твоя недальновидность приносит куда большую боль. Что я хочу, я тебе уже сказала. Объясни. Теперь у нас впереди нет целой жизни, чтобы я ждала, когда ты сможешь довериться мне. Теперь мне надо решать, и я хочу знать, чему обязана самим существованием этого выбора.

— Тебе не понравится то, что я скажу.

— Тем более я хотела бы об этом узнать.

Эмилио вздохнул и перехватил её руку, накрывая своей.

— Исабелла, я поклялся умирающему другу, что займу его место в ордене. Ты понимаешь, что значит для меня такая клятва?

— Опять этой арабке… которуб ты любил?

— Я знал, что ты не поймёшь.

— Верно, я не понимаю. Не понимаю, почему моя жизнь зависит от мертвеца. Она мертва, и ей уже всё равно, держишь ты слово или нет. А я жива. И я хочу быть с тобой.

Эмилио осторожно отцепил пальцы Исабеллы и всё-таки отвернулся.

— Исабелла, здесь нечего обсуждать. Ты принимаешь меня таким, какой я есть, или нет. С моими шрамами и моими обетами. Мне будет больно, если ты не сможешь любить меня таким. Но изменить я ничего не могу. Это всё.

Он последний раз поймал пальцы Исабеллы и стиснул, будто прощаясь, на миг, а затем исчез, оставив Исабеллу стоять в одиночестве и обнимать собственные локти. Осень в эти секунды казалась маркизе самой холодной в её жизни.

***

У Эмилио, помимо шрамов, которых он так опасался, был малюсенький шрам под правым соском, о котором, видимо, сам граф Кавалли давно забыл. Именно поэтому Исабелле всегда так нравилось зацеловывать его — это была маленькая тайна Эмилио, о которой не знал никто, кроме Исабеллы, даже сам её обладатель.

Сидя в одиночестве на кромке фонтана, Исабелла никак не могла отогнать от себя видения, в которых касалась этого шрама и самого соска. Затем скользила пальцами по животу Эмилио и касалась, наконец, того заветного, к чему Эмилио так и не подпустил её ни разу.

Исабелла не думала, что такую реакцию может вызывать у неё мужская плоть. Все мальчики, которых она выбирала до сих пор, были смазливы и скорее походили на девочек, не успевших сформироваться. К их мужским потребностям Исабелла относилась с пренебрежением, резонно делая вывод, что если бы они хотели удовлетворения, то купили бы себе проститутку, а не пошли с ней. И потому никогда не позволяла им ничего более игривых ласк и лёгких поцелуев.

Одно то, что она никак не могла добраться до Эмилио как до мужчины, вызывало тягучую и бесконечную злость. От упрямства графа давно хотелось выть. А теперь, когда они будто бы шагнули на полгода назад, выть хотелось сильнее в два раза, потому что ночь за ночью Исабелла не могла не то что коснуться Эмилио, но даже увидеть его лица.

Всё, что было доступно ей, это глаза и фарфоровая маска, которую Эмилио и не думал менять вопреки всем обычаям.

И сколько бы ни встречалась Исабелла с этими глазами, только сильнее становилось чувство, что Эмилио лишний здесь, среди бушующих красок жизни.

Эмилио был чёрной скалой среди разноцветных волн. Эти волны огибали его, будто опасаясь разбиться, но Исабелла не сомневалась, что если Эмилио останется стоять в одиночестве, рано или поздно найдётся тот, кто также, как и сама Исабелла, заметит эту скалу. От понимания и бессилия хотелось завыть ещё сильнее.

Весь карнавал терял смысл для Исабеллы — веселиться в одиночестве она не могла, и не потому, что рядом не было теперь ни Лорензы, ни Джиовачино. Последнего Исабелла видела несколько раз, и несколько раз ей приходилось отбиваться от навязчивых шуток. Эмилио в эти мгновения напрягался так, что Исабелла чувствовала его напряжение даже издалека, и опускал пальцы на эфес шпаги, так что Исабелле становилось совсем уж неуютно.

Исабелла вообще не могла веселиться, пока Эмилио стоял в одиночестве. Она предпочла бы снова оказаться в мрачной гостиной графа, только бы не чувствовать этого разделившего их в один миг расстояния.

Однако и оставаться с графом здесь, на карнавале, она не могла. Исабелла поняла это в одну из первых ночей, попытавшись заговорить с Эмилио как ни в чём не бывало, будто встретила его здесь, на карнавале, только что.

— Вы не веселитесь? — спросила она, приближаясь к графу и прислоняясь плечом к стене сбоку от него.

— Мне не очень весело, — слова Эмилио были то ли ответом «да», то ли объяснением причин, то ли попросту упрёком — понять этого Исабелла так и не смогла.

Исабелла поймала его руку и сжала, стараясь держать это слабое подобие объятия в тени так, чтобы не заметил никто.

— Что мне сделать, чтобы вас развеселить?

— Ничего, — Эмилио отвернулся, но на пожатие руки ответил.

— Вы капризны.

— Простите, я не хотел.

— Эмилио…

Эмилио резко обернулся.

— Не называйте меня так, — прошипел он.

— Как же мне вас называть? — ответила Исабелла яростно, в тон ему. — Человек в маске?

Эмилио молчал. Исабелла крепче сжала его пальцы.

— Я не могу без тебя… — прошептала она. — Уже сейчас не могу.

Эмилио по-прежнему не отвечал. Исабелла вырвала руку и пошла прочь. Она подцепила хорошенького пажа и попыталась забыться, но сколько ни кружилась она в танце, перед глазами стояли холодные глаза, выражения которых Исабелла не могла разобрать.

Чего хотел от неё Эмилио? Вопрос мучил Исабеллу днями и ночами. И почему Эмилио не решит, наконец, все эти бестолковые неурядицы, в которых Исабелла не видела ни малейшего смысла? Этого Исабелла понять тоже не могла.

Днём ей было так же плохо, как и в последние одинокие недели в усадьбе, и вся её отрада сводилась только лишь к ожиданию ночи.

Ночь же не оправдывала надежд. Эмилио был холоден и равндушен. Эмилио лишь дразнил её голод своим далёким ароматом, но никак не приносил облегчения.

«Я тебя люблю…» — шептала Исабелла одними губами, глядя в зеркало, но не находя там себя. Только отражение дней, проведённых вместе с Эмилио.

***

Стояла середина ноября. Ветер уже становился промозглым, хотя карнавал и продолжал ещё греметь на улицах по ночам.

Сил выбираться на него у Эмилио больше не было. Карнавал стал одной сплошной мукой, адом, в котором Эмилио должен был бесконечно смотреть, как Исабеллу ласкают чужие взгляды и не могут коснуться его собственные руки.

Нужно было смириться с тем, что следовало понять с самого начала — с тем, что вместе они не смогут быть никогда. И Эмилио пытался заставить себя смириться, но никак не мог. Каждая ночь, когда он не видел Исабеллы — а таких насчитывалось уже три — оказывалась невыносима.

Когда дверь распахнулась без стука, Эмилио не обернулся. Он был уверен в том, что знает, кто стоит на пороге. Только одна смела вот так вот молча врываться в его дом.

Эмилио продолжал смотреть какое-то время в огонь. Исабелла молчала, и, в конце концов, Эмилио заговорил первым:

— Вы, очевидно, хотели спросить, куда я пропал… — произнёс он, не оборачиваясь и из последних сил стараясь не выдать эмоций.

— Я согласна, — перебила его Исабелла.

Эмилио вздрогнул. Он оборачивался медленно, не зная, чего боится больше — увидеть настоящую Исабеллу или видение, которое тут же растет в воздухе под его взглядом.

Исабелла шагнула вперёд. Платье её помокло, волосы слиплись, и кудри распались на множество тонких прядок, а лицо раскраснелось, будто она не ехала в карете, а бежала бегом.

— Я согласна, — повторила она. — Делайте со мной, что хотите. Можете посадить меня на поводок, если вы видите наше будущее только так. Только давайте прекратим это, Эмилио. Обещайте, что мы будем вместе…

Эмилио в два шага преодолел разделявшее их расстояние и приложил палец к губам Исабеллы, заставляя замолчать. Сам он тоже молчал. У него не было слов. Только смотрел Исабелле в глаза, и эти глаза затягивали его в бесконечность.

Исабелла сглотнула. От этого взгляда ей становилось страшно.

— Эмилио, — прошептала она.

Эмилио коротко притянул её к себе и один-единственный раз прошёлся по волосам, а потом и по спине рукой. Исабелла была уверена, что Эмилио поцелует её — если не в губы, то хотя бы в висок, но Эмилио так и не коснулся её. Отпустил резко и отвернулся лицом к камину, будто не хотел больше смотреть в глаза.

— Через неделю будьте готовы. За вами пришлют.

— Через неделю… — прошептала Исабелла.

— Мне нужно всё подготовить.

***

Последняя неделя стала для Исабеллы самой тяжкой из всех прошедших. Она металась по комнате, то и дело жалея о принятом решении и тут же понимая, что иначе поступить просто не могла.

Наконец, за ней приехал экипаж. Солнце едва скатилось за горизонт, но на город уже опустилась тьма. Исабелла собрала с собой немного вещей, но юноша в сутане, придерживавший дверцу кареты, качнул головой.

— Мирское оставь миру.

Исабелла выпустила ручку чемодана и даже не подумала отнести его в дом. Было ясно, что эти вещи она не увидит больше никогда.

Оказавшись в карете, Исабелла скукожилась было, стараясь спрятаться от назойливого взгляда монаха, но тот не позволил ей — развернул лицом к себе и принялся завязывать глаза чёрной лентой.

Исабелла сидела смирно, а дождавшись, когда дело будет закончено, всё-таки повернулась к послушнику спиной и замерла, заставляя себя сдерживать слёзы.

Дорога заняла почти два часа, а когда экипаж остановился, и Исабелла попытался снять повязку, послушник удержал её руку и, придерживая за локоть другой рукой, помог выбраться наружу. Пахло сыростью, но больше ничего понять Исабелла не могла.

Повязку ей позволили снять лишь когда дважды скрипнула дверь. Исабелла обнаружила, что находится в окружении людей, одетых в сутаны, но не те, что носили обычно монахи. «Орден», — подумала Исабелла. Она искала глазами Эмилио, но найти так и не смогла.

Уже знакомый юноша подошёл к ней сзади и, взявшись за ворот платья, потянул в стороны.

— Что вы делаете? — спросила Исабелла, немного испугавшись.

— Мирское оставь миру, — повторил послушник, и Исабелле заранее стало холодно, потому что она поняла, что предстоит ей теперь.

Исабелла никогда не стеснялась наготы, но когда один слой за другим с неё стаскивали одежду, с каждым новым слоем она чувствовала себя всё более неуютно. Наконец, последняя рубашка оказалась сброшенной на пол, и Исабелла замерла, стараясь не сгибать спину под тяжёлыми и жадными взглядами незнакомых служителей. Она обвела их глазами и заставила себя улыбнуться, давая понять, что такое им не увидеть больше никогда.

От этой мысли Исабелле стало немного легче, а затем она наткнулась на взгляд одного из присутствовавших — в отличие от остальных, он носил обычную красную кардинальскую сутану. Лицо у наблюдателя было скорее мягким, а сам он был немного полноват и ростом невысок, но не это заставило улыбку Исабеллы потухнуть, а его глаза — холодные и расчетливые, не вязавшиеся с пухлыми губами и смешливыми морщинками на лице.

Исабелла сглотнула.

В этот миг двое служек подали ей рубаху, и Исабелла вытянула вперёд руки, позволяя одеть её на себя. Грубая льняная ткань на миг заслонила глаза кардинала, а когда рубаха легла на плечи Исабеллы, тот уже исчез.

Исабелла поёжилась. Она никогда не носила ничего более жёского, чем батист. Колючая, плохо выделанная ткань царапала кожу, но Исабелла напомнила себе, что теперь выбирать не ей.

Послушницы поймали её руки и, повинуясь их знаку, Исабелла двинулась вперёд.

В следующем зале народу было меньше, но зрители смотрели так же пристально. Впрочем, все их взгляды мгновенно потеряли значение, потому что у дальней стены, рядом с кафедрой и небольшим фонтанчиком — видимо, со святой водой — стоял граф Кавалли.

***

Сердце Эмилио сжалось, когда он увидел Исабеллу, лишённую привычного лоска и поникшую, будто потухшую, придавленную всем происходящим, точно рухнувшим на голову потолком.

Эмилио хотел было улыбнуться ей ободряюще, но тут же отбросил эту мысль — улыбку Исабелла могла воспринять как насмешку. Только не сейчас.

Двое служителей младшего ранга вели Исабеллу за руки, как невесту, и Эмилио подумал, что хоть что-то могло, в самом деле, радовать его в этом дне — Исабелла становилась его. Только его. Теперь она не могла уйти, даже если бы захотела. Даже если бы Эмилио не оправдал её надежды или вдруг эта внезапная влюблённость прошла бы. Исабелла всего через несколько минут станет его навсегда.

Эмилио молча смотрел, как Исабеллу ведут через зал, особенно беззащитную сейчас. Ворот её рубахи был широким — Эмилио знал, что должно быть только так, потому что рубаха должна оставить свободу для палача, ставившего клеймо. И в то же время эта открытость, эта нежная шея, выставленная на всеобщий обзор, и родинка под ключицей, о которой знал теперь не только он, заставляли его до боли сжимать кулаки.

Эмилио облизнул пересохшие губы и заставил себя сосредоточиться на словах кардинала, который проводил ритуал. Кто-то должен был проследить, чтобы всё было правильно, и вряд ли сейчас это могла сделать Исабелла.

— Вы, Исабелла Моретти, отныне и до конца жизни клянётесь служить Эмилио Кавалли, рыцарю чести ордена Иллюмина. Клянётесь исполнять любую его волю и прихоть. Клянётесь соблюдать правила, которые он установит для вас. Отныне вы забудете своё мирское имя и свои титулы, утратите любые права…

— Стоп, — прервал его Эмилио, и Исабелла, уже впавшая было в какой-то священный транс, вздрогнула и посмотрела на него. — Стоп, — продолжил Эмилио. — Маркиза Моретти не может нарушить клятв, уже данных ей и её родителями. Её имущественные права определяются её клятвами и к нашей клятве отношения не имеют.

Кардинал наградил его мрачным взглядом.

— Имущество обращённого отходит церкви. Таков закон, дарующий право жить в стенах храма.

— Я сказал, нет. Её право жить в стенах, построенных церковью, обеспечиваю я.

Исабелла крупно дрожала. Ей было бы проще смириться со всем, что уготовано для неё, но только не затягивать эту и без того унизительную процедуру, превращая её в судебное разбирательство о её наследстве.

Она хотела было сказать об этом, но Эмилио обжёг её ледяным взглядом, заставляя замолчать. Затем таким же точно он наградил священника, и тот сдался.

— Хорошо. Пункт будет снят.

Эмилио кивнул, а священник продолжил зачитывать клятвы, которые Исабелла должна была исполнять. Их было много — слишком много, чтобы Исабелла могла запомнить все. Одно она поняла достаточно отчётливо — себе она больше не принадлежала. Исабелла Моретти должна была умереть здесь, а та, кто выйдет из дверей зала, станет полной собственностью церкви и графа Кавалли.

Исабелле подали контракт — уже изменённый — и дали перо. Обмакнув перо в чернильницу, Исабелла собиралась уже поставить подпись, но рука Эмилио накрыла её запястье.

— Если ты хочешь отказаться, сделай это сейчас, — произнёс Эмилио, внимательно глядя ей в глаза. — Никто не посмеет тебя удержать.

Исабелла мотнула головой и сказала устало:

— Давай покончим с этим, — она высвободила руку и поставила росчерк, который отныне ей предстояло забыть.

Исабелла думала, что это всё, но самое страшное начиналось только теперь.

Эмилио отошёл на два шага назад, оставляя её в полном одиночестве. Из одной из боковых дверей показался мужчина и, подойдя вплотную, принялся раскладывать инструменты, в одном из которых Исабелла узнала клеймо, каким клеймили беглых крестьян. Исабелла сжала кулаки, чтобы не закричать. Медленно, по мере того, как палач раскладывал инструменты то, что совсем недавно Исабелла приняла за фонтан, превращалось в импровизированную кузню. В переносной жаровне запылал огонь, и клеймо раскалилось докрасна.

Палач не смотрел на неё. Сначала он был полностью поглощён работой, а затем лишь ненадолго поднял глаза — но не на Исабеллу, а на Эмилио. Исабелла поняла, что ей самой вопросов не будут задавать больше никогда.

— Куда? — спросил тем временем палач.

Эмилио посмотрел на Исабеллу, ожидая ответа, но та, как ему показалось, была слишком напугана, чтобы что-то решать. Эмилио облизнул губы. Эта часть процедуры ему не нравилась вообще. Он не хотел видеть на чистой и почти прозрачной коже Исабеллы ничего, что могло бы испортить её первозданную красоту, даже царапины, что уж говорить о клейме.

— На плечо, — сказал он тихо, но как мог твёрдо.

Палач кивнул. Двое служек подошли к Исабелле, и пока один удерживал её за локти, другой сдёрнул рубаху, так что та сползла до самого пояса, открывая теперь уже не только ключицы, но и нежную грудь, и подрагивавший от страха плоский живот.

Когда огненная печать коснулась кожи, Исабелла закричала и забилась в руках служителей. Эмилио и сам стиснул зубы, чтобы не закричать, не вырвать клеймо из рук палача — но позволил себе лишь подхватить Исабеллу на руки, когда та безвольно осела вниз. Клеймо было поставлено. Теперь изменить нельзя было уже ничего.

Это было нарушение ритуала, но Эмилио было уже плевать. Он до последнего думал, что Исабелла не выдержит, что передумает, что потребует контракт и порвёт его на части — а он, Эмилио, безусловно, помог бы ей в этом, даже если бы тем завоевал себе непобедимого врага в лице собственного ордена.

Исабелла так и не сдалась. Она лежала на руках у Эмилио, обессилившая от боли и почти потерявшая сознание, как никогда сейчас похожая на ребёнка, которого Эмилио зачем-то втянул в свои взрослые дела.

— Всё хорошо, — прошептал Эмилио, зарываясь носом в её волосы и почти касаясь губами уха, хотя сам прекрасно понимал, что ничего сейчас не может быть хорошо. — Уже всё, малышка. Всё хорошо.

Исабелла не отвечала. От неё не требовалось больше никаких клятв и подписей. Эмилио осторожно поправил сорочку, стараясь закрыть Исабеллу от посторонних взглядов насколько это возможно, и, окончательно подхватив её на руки, понёс к выходу.

Экипаж уже ждал.

Эмилио устроил Исабеллу на одном из сидений и высунулся, чтобы отдать последние распоряжения. Приказав собственному лакею, ждавшему всё это время у экипажа, доставить лекаря, он вернулся в карету и примостился рядом с Исабеллой, поглаживая её по волосам.

Исабелла открыла глаза — абсолютно безумные. Эмилио молчал. Ему всё ещё нечего было сказать. Только прижать Исабеллу к себе, но и это он сделать боялся, опасаясь причинить лишнюю боль.

Всю дорогу они так и смотрели друг на друга молча, и два часа показались Эмилио вечностью. Только один раз Исабелла спросила:

— Что теперь будет?

— Всё будет хорошо, — Эмилио наклонился и осторожно поцеловал её, а затем прошептал. — Я люблю тебя, Исабелла. Прости за всё, что тебе пришлось пройти. Теперь ты только моя.