ГЛАВА 16

Ева

Не помню, как уснула. Кажется, я целую вечность смотрела в панорамное окно на спокойное ночное море. Тело уже не болело, между ног не пульсировало, но душа ныла и разрывалась, заливая меня изнутри горькими слезами. Мыслей не было совсем никаких, мне просто хотелось домой. Еще больше хотелось проснуться и понять, что это всего лишь страшный сон и мне нужно спешить в университет, а потом на работу. Я просто закрыла глаза и провалилась в темноту. А когда открыла, за окном светило яркое солнце, заигрывая с морскими волнами.

Прислушиваюсь к звукам вокруг и понимаю, что я в комнате одна. Лежу еще несколько минут, смотря в окно, пытаясь прийти в себя и найти силы подняться с кровати. Не хочу больше находиться в этой «сказке», для меня она страшная и без хорошего конца. Хочу домой. Не хочу больше жить в этих красивых декорациях, которые прикрывают грязь. Не могу избавиться от картины перед глазами, где Джуан на коленях в туалете перед Давидом, а дальше все словно не со мной. Я же была готова сама ему отдаться, потому что видела в нем бога… а он дьявол… В его глазах горит огонь, который поглощает и приносит боль.

Вздрагиваю, кутаясь в покрывало, когда в двери негромко стучат, и только сейчас осматриваю обстановку в комнате Давида — вчера я видела только его дикие, почти черные глаза. В дверь продолжают стучать, но я не реагирую, сажусь на кровати, прижимаю к груди покрывало и смотрю на стеллаж на противоположной стене. На полках из черного дерева расставлены стеклянные прозрачные кубы, внутри которых черные скорпионы в разных ракурсах. Они как живые, кажется, даже двигаются. Страшные игрушки красивого зверя. Комната черно-белая, как шахматная доска: белые простыни и черные подушки. Черное кожаное кресло и белый пушистый ковер. Оглядываюсь, рассматривая над кроватью рисунок огромного распятья. И надписи на латыни готическим шрифтом. Даже не хочу знать, что там написано. Жуткая комната, из которой хочется сбежать.

— Ева, — Лауре надоело стучать, и она входит в комнату. Отворачиваюсь к окну, потому что не хочу видеть эту надзирательницу. Я просто хочу закрыть глаза, а когда открою, оказаться дома. — Ева, ты записана к доктору на двенадцать, — сообщает Лаура, а я не реагирую. Я никуда не записывалась, ей надо, пусть сама и идет. — Ева! — настойчиво повторяет. — Тебе нужно собираться, если ты не хочешь опоздать. Потом у нас урок.

— Где Давид? — спрашиваю, поднимаясь с кровати.

Женщина права — мне пора собираться домой.

— Он уехал на работу, просил дать тебе поспать, но настаивал на посещении гинеколога! — говорит таким тоном, словно ждет, что я соскочу и побегу выполнять указания хозяина.

Я не домашняя зверушка, чтобы распоряжаться моей жизнью.

— Я никуда не пойду и уроков больше не будет, я улетаю домой, — сообщаю, крепче перехватываю покрывало, обхожу растерянную Лауру и выхожу из комнаты.

— Домой?! — спрашивает женщина и идет за мной. — Как домой?! Давид ничего про это не говорил! — она заходит со мной в мою комнату и разводит руками в ожидании ответов.

— Это говорю я! — отвечаю, прохожу в ванную и запираю двери перед ее носом.

Лаура еще что-то говорит мне через дверь, но я ее не слушаю, скидываю покрывало и осматриваю себя в зеркало. Сглатываю, покрываясь мурашками, когда вижу шею в засосах, а грудь и бедра в отметинах от его пальцев. Кажется, эти следы останутся на мне навсегда, где-то внутри, под кожей. Встаю под теплый душ, чувствуя, как немного саднит между ног, и болят пересохшие губы, будто я их обветрила. Облизываю губы, причиняя себе боль, но все равно кусаю их, начиная плакать. Теплая вода окутывает тело, смывая слезы, а они, проклятые, все льются и льются.

— Не бывает сказок, Ева! — кричу сама себе сквозь поток воды и колочу ладонями кафель, создавая брызги воды. — Не бывает!

Как тебя с детства не любили, бросив в зашарпанном подъезде, так и по сей день никто не любит и никогда не полюбит. Мир не такой, как тебе казалось. Каждый сам за себя, каждый думает только о своем благополучии! Никто не заглянет тебе в душу и не раскроет свою. Люди ничем не отличаются от зверей. Нет, они и есть самые жестокие бездушные звери!

Выхожу из душа и выдыхаю, когда не нахожу в комнате Лауру. Скидываю полотенце, надеваю свои старые джинсы, топик, собираю влажные волосы в хвост и начинаю собирать вещи — только то, что привезла с собой, оставляя на полках многочисленную брендовую одежду, купленную Давидом. Цепляюсь кольцом, поднимаю руку, осматривая переливающиеся голубые камни, которые действительно меняют цвет в зависимости от освещения. Очень красивые, но холодные и бездушные. Снимаю кольцо, перечитываю гравировку, и теперь слова кажутся не романтическими, а пугающими. Оставляю украшение на туалетном столике, решительно застегиваю сумку, достаю сумочку с документами, перекидываю ее через плечо и спускаюсь вниз. Прохожу мимо удивленно приподнимающей брови Лауры и направляюсь к комнатам прислуги. Стучу к Ларисе. Девушка быстро открывает и удивленно округляет глаза, заметив мои сумки.

— Уезжаешь? Что-то случилось?

— Нет, просто уезжаю! Не могла бы ты одолжить мне денег на перелет, я обещаю все вернуть, как только приеду… вышлю деньги, может, не сразу… частями… но точно все верну…

Смотрю на нее с надежной, потому что не хочу просить денег у Давида, я вообще не хочу его больше видеть, мне больно от воспоминаний его звериных глаз с адским огнем на дне зрачков.

— Я так понимаю, сеньор не знает, что ты улетаешь? — с подозрением спрашивает Лора.

— Нет, но, думаю, он догадывается, что я больше здесь не останусь… Пожалуйста, помоги мне, — к горлу подступает ком, поскольку в ее глазах отрицание, а она моя единственная возможность попасть домой.

— Я не могу, если сеньор узнает, что я помогла тебе сбежать, меня уволят… Прости… — виновато произносит, а мне хочется расплакаться от безысходности.

— Я не сбегаю! — голос срывается. — Я просто хочу домой, — глаза наполняются слезами, когда понимаю, что мне придётся ждать Давида и просить денег на билет.

— Ладно, — Лора закусывает губы и оглядывается по сторонам. — Зайди, — втягивает меня в свою комнату и закрывает дверь. — Я дам тебе на билет и на такси до аэропорта, только никому не говори, что это я одолжила тебе деньги. Я коплю брату на операцию — он у меня инвалид, и мне никак нельзя терять эту работу, — она поднимает свой матрас, достает оттуда конверт и отсчитывает деньги. — Если что, скажешь, что заходила попрощаться со мной. Деньги лично мне можешь не посылать, потом я скину тебе номер счета, отправишь моей маме в Могилев, — тараторит девушка, а я постоянно киваю, утирая слезы.

— Спасибо, — кидаюсь ей на шею, обнимаю, сильно прижимаясь, чувствуя, как она гладит меня по спине.

— Да я сразу поняла, что этот мир не для тебя. Дурочка ты рискованная. — Киваю, соглашаясь с ней, потому что я и правда дура. Я глупая идиотка. — Все, иди, мне нужно работать. Спишемся потом в соцсетях.

Киваю и прячу деньги в карман. Подхватываю сумку и выхожу из дома.

— Ева! Остановись! — слышу голос Лауры, когда дохожу до главных ворот.

Оглядываюсь, и хочется рассмеяться, когда вижу, как эта «мисс безупречность» бежит за мной на каблуках, спотыкаясь. Мне везёт — главные ворота разъезжаются, въезжает грузовая машина, и я выскальзываю, попадая на главную дорогу, и бегу, не оглядываясь, даже не зная, гонятся за мной или нет. Я точно помню, что где-то рядом стоянка такси, я видела много желтых машин. И да, вот они, совсем рядом. Добегаю до стоянки и залетаю в первую попавшуюся машину, втаскивая за собой сумку. Оглядываюсь и понимаю, что за мной никто не бежал. Выдыхаю, пытаясь отдышаться.

Слава богу, слово «аэропорт» универсальное, и таксисту не приходится долго объяснять, куда меня отвезти. В огромном здании аэропорта я немного теряюсь, но собираюсь и объясняю на корявом английском, куда мне нужны билеты. Мне во второй раз везет, и попадается группа дайверов из России. Парни помогают мне взять билеты и объясняют, что наш рейс только через четыре часа, а полетим мы с пересадкой. Лететь долго, дольше, чем на частном самолете, но я готова это пережить, лишь бы оказаться дома, в своем сером, но привычном и искреннем мире. Не нужны мне больше эти эмоции и яркие краски, я поняла, что они не так красивы, как мне казалось. Парни предлагают присоединиться к ним, шутят, но в рамках приличия, угощают конфетами, но я вежливо отказываюсь от их кампании. Прохожу в самый дальний угол зала ожидания и тихо сижу, листая в телефоне старые фотографии.

Казалось бы, я должна радоваться или хотя бы чувствовать удовлетворение, но ничего подобного не испытываю. Внутри какая-то опустошенность и полная апатия ко всему. Словно прошлой ночью Давид забрал мою душу, высосал ее из меня через мучения, оставив пустую оболочку.

* * *

Через час я задремала — сказалась почти бессонная ночь и душевная истощенность. Проснулась от того, что кто-то задел мое плечо. Я не сразу поняла, в чем дело, отодвинулась, думая, что кому-то мешаю, а когда сфокусировала взгляд, обнаружила перед собой двух внушительных мужчин. Один из них тянул мне телефон, а второй подхватывал сумку, буквально вырывая ее из моих рук.

— Да, — отвечаю на звонок, хотя уже понимаю, с кем буду говорить.

— Добрый день, mi niña, — довольно буднично произносит Давид, а у меня по коже идут мурашки от его голоса.

— Давид, я улетаю, мне больше нечего тебе сказать, — решительно выпаливаю, отворачиваясь от мужчин, которые не отходят от меня ни на шаг.

— А я думаю, мы поговорим за обедом. Сейчас ты спокойно встанешь и поедешь с охраной.

— Нет!

Он усмехается, а я сбрасываю звонок и возвращаю телефон мужчине. Дергаю свою сумку, но мне ее не отдают. Меня подхватывают за руку и буквально тащат на выход. Сопротивляюсь, пытаясь пнуть одного из мужиков, кричу, дергаюсь, привлекая к себе внимание. Никто не имеет право заставить меня делать то, что я не хочу. Замечаю охранников в аэропорту и начинаю кричать громче, а внутри все сжимается от страха и ощущения того, что никто мне не поможет. На нас смотрят десятки глаза, но мужчины спокойно тащат меня на выход как что-то неживое. Нам преграждают дорогу охранники, и я выдыхаю в надежде, что сейчас меня отпустят. В конце концов, я в цивилизованной европейской стране. Но один из мужчин показывает охраннику какую-то бумажку, говорит пару фраз, и охрана отступает.

— Отпустите! — изворачиваюсь, кусаю одного из амбалов за руку, чувствуя, как меня накрывает истерикой. Это не может быть правдой, я не бесправная рабыня, Давид не может мной распоряжаться!

— Отпустите меня немедленно! — кричу, срывая горло, чувствуя, как щеки обжигают слезы. Меня запихивают в машину, как мешок картошки, и увозят назад в город.