Глава 12

Дина

«Я от тебя ухожу».

Нет. Не так.

«Я подаю на развод».

Я репетирую обвинительную речь перед зеркалом. Прогоняю грехи мужа на быстрой перемотке в мозгу. И смотрю в зеркало на свое хмурое отражение.

Синева на нижнем веке. Потухшие глаза. Глубокая линия-борозда, прочертившая лоб.

Я несколько лет отказывалась замечать очевидное. Повесила Диме на голову нимб. И чуть ли не возвела его в ранг святых. А реальность оказалась гораздо более прозаичной.

— Дин, ну что там у тебя случилось? Рассказывай быстрее. Я с работы совсем ненадолго вырвался.

В коридоре лязгает замок, хлопает входная дверь. И я, хоть и готовилась к предстоящему разговору, едва не подпрыгиваю на месте.

Делаю несколько глубоких вдохов, так же шумно выдыхаю и иду встречать о неверного мужа.

При виде меня он широко раскидывает руки и улыбается как ни чем не бывало. Я же стопорюсь на полпути. Мысленно рисую красную линию, через которую мне не стоит переступать. И лишь коротко качаю головой, изучая предателя.

Супруг красив настолько, что заламывает за грудиной.

Темно-карие выразительные глаза. Пушистые угольно-черные ресницы. Аккуратный нос с маленькой горбинкой. Полные губы. Упрямые угловатые скулы. Широкие ладони с длинными пальцами, больше подошедшие бы пианисту, чем полицейскому. Широкие плечи. Узкие бедра. Волосы цвета спелой пшеницы.

Эдакий греческий бог, сошедший с Олимпа. Такой же впечатляющий. И такой же эгоцентричный.

— Порой внешность бывает очень обманчива…

— Что?

Дима не получает от меня ни восторга, ни трепета. Скользит по моему лицу пристальным заинтересованным взглядом. Ну а я наполняю легкие кислородом и возбужденно тарабаню.

— Я требую развод, Арский!

И, если мое тело бьет крупной предательской дрожью, то мужа будто бы забавляет происходящее. Он весело ухмыляется, словно я только что очень смешно пошутила, и отклеивается от пола.

Делает шаг, второй, третий. И замирает в каких-то десяти сантиметрах, выдыхая мне прямо в губы.

— Почему?

— Ты мне изменил.

Выпаливаю мужу прямо в лицо и захлебываюсь бешеной злостью. И пусть я пару дней назад получила неопровержимые доказательства его измены, мне до одурения хочется, чтобы он убедил меня в том, что все это неправда.

Гнусная ложь. Наглый монтаж. Вопиющая подстава.

Но чуда не происходит. Дима лишь равнодушно пожимает плечами и хватает меня за запястья, роняя циничное.

— Всем изменяют.

Ба-бах.

Это раскалывается на осколки большое светлое чувство. Они, эти зазубренные стекляшки, кромсают внутренности изнутри. Полосуют. Глубоко ранят.

Так что я далеко не сразу нахожусь с ответом. Открываю и закрываю рот, как выброшенная на берег рыбина. Хлопаю ресницами, как круглая идиотка. А потом все-таки слетаю с катушек. И отвешиваю ему звонкую пощечину.

С размаху впечатываю ладонь ему в скулу и слежу за тем, как красное пятно расползается по его коже. Кричу.

— Я — не все! Я не хочу иметь с тобой ничего общего. Проваливай к своей любовнице! Оставь меня, Арский! Оставь!

Хочу еще раз его ударить. Но он ловит меня и обездвиживает.

Я бьюсь в Диминых сильных руках, как пойманная в силки птица. Скатываюсь в безобразную истерику. И практически ничего не вижу из-за застилающей глаза пелены.

Только мужа мои слезы совсем не трогают.

Он продолжает крепко сжимать мои кисти, чтобы я не высвободила руку и не отвесила ему еще одну затрещину. Выжидает пару секунд и спрашивает тихо так, вкрадчиво.

— Ты, действительно, этого хочешь, Дина? Подумай хорошенько. Потому что если да, то у меня хватит желания и возможностей превратить твою жизнь в ад. Я заберу у тебя дочь, и ты ее больше никогда не увидишь.

Оказываюсь не готова. Цепенею.

На меня словно выливают ведро ледяной воды. Конечности немеют. Кровь застывает в венах. И я сама превращаюсь в неподвижную статую.

Больше не пытаюсь избавиться от жестких цепких пальцев. Не трепыхаюсь. И даже почти не дышу.

Только вглядываюсь в родные черты, искривленные сарказмом, и гадаю, как далеко на самом деле способен пойти мой муж.

— Зачем я тебе, Дима? У тебя вон вторая семья, оказывается, давно есть. Сыночек прекрасный растет. Наследник. Отпусти нас с Маруськой…

Я говорю ровно, без лишних эмоций. Прячу в дальний сундук разрывающую меня на клочки обиды. И надеюсь, что супруг согласится с моим разумным, в общем-то, предложением.

Но у Арского на все свои мотивы и давно написанный для нас двоих сценарий.

— Я хочу пойти в политику. Уволиться со службы. Баллотироваться на какой-нибудь непыльный пост. Так что скандал с разводом на самой заре карьеры, дорогая женушка, мне ни к чему. Извини.

Теперь, когда все вскрылось, Дима даже не пытается притворяться. Он резко сдергивает с себя маску любящего мужчины и обнажает прогнившее насквозь нутро.

И, если я думаю, что мое разочарование в нем достигло максимальной границы, то я глубоко ошибаюсь.

Отпустив мои ладони, Арский мажет подушечкой большого пальца по моим открытым губам, и жутковато подмигивает.

— И еще кое-что, Льдинка. Я убедительно прошу тебя не рассказать ничего предкам. Потому что последствия тебе не понравятся.

— Ты мне угрожаешь?

— Предупреждаю. Всякое может случиться. Мало ли. Вдруг у тебя в сумочке или пиджаке найдут, например, кокаин. Или героин. Или синтетику. Ты загремишь за решетку. Потеряешь лицензию на образовательную деятельность. А я буду вынужден воспитывать дочку один. Пожалуй, такой сценарий меня тоже устроит.

Заставив меня отпрянуть, Дима торжествующе ухмыляется и скрывается в кухне. Перехватывает там пару бутербродов, выпивает чашечку кофе и сваливает, оставляя меня наедине с удушающей паникой.

Я же стекаю вниз по стенке безвольной массой. Закусываю до боли тыльную сторону ладони. И покачиваюсь из стороны в сторону.

Я почему-то не сомневаюсь в том, что супруг сможет претворить в жизнь леденящее жилы обещание.

— Думай, Дина! Думай!

Я шиплю на себя сквозь зубы. Отметаю вариант за вариантом. И с сожалением прихожу к выводу, что к родственникам обращаться нельзя.

За родителей я очень переживаю. Что, если злую шутку сыграет возраст, и, не дай бог, у мамы или папы от подобной новости не выдержит сдюжившее массу неприятностей сердце.

Их госпитализации и ухудшения болячек я себе не прощу.

Братья банально крутятся не в тех кругах, чтобы противостоять Арскому. Гордей, хоть и талантлив, привык решать вопросы в правовом поле. А Дима — винтик в отлаженной коррумпированной системе, способной перемолоть многих в своих жерновах.

Марк же, как бывший боец, не утративший навыков, легко потеряет рассудок и угодит под статью из-за меня.

Нельзя. Нельзя. Ну никак нельзя.

С каждым моим вздохом, с каждым выдохом надежда на благополучный исход тает. И я отчаянно цепляюсь за последнюю возможную опцию, как хватается за соломинку утопающий.

Еще вчера я бы лучше отгрызла себе руку, чем обратилась за помощью к Грозовскому. Но у меня не осталось выбора.

Поэтому я звоню человеку, которого так старательно вычеркивала из жизни, и трясусь, пока в трубке раздаются протяжные длинные гудки.

— Алло.

— Здравствуй, Ром. У меня к тебе есть серьезный разговор.

— Приезжай.

От хриплого звучного голоса на том конце провода волоски на моей коже встают дыбом. А спустя какой-то час я оказываюсь в кабинете своего первого мужчины.

Мнусь, как школьница, на пороге. Мешком падаю в мягкое кожаное кресло напротив Грозовского. Судорожно таскаю ноздрями кислород. И открываю рот, чтобы совершить одну из самых больших глупостей.

— Ром, мне и моей дочери очень нужна твоя помощь.

Чувствую себя неловко. Как будто пришла простить милостыню и стою с протянутой рукой на паперти.

Стыдно. Позорно. Уязвимо.

Роман же вальяжно меня изучает и не торопится с ответом. Стучит кончиком ручки по столешнице, как будто проверяет меня на прочность.

Время превращается в вязкую жвачку. Застывает. Загустевает. Стопорится.

Я ерзаю в кресле. Нервно стискиваю пальцы. И выкручиваю их до ломоты, когда Грозовский стреляет в меня справедливым, в общем-то, вопрос.

— А почему ты решила, что я буду вам помогать?

— Потому что ты был прав. Маруся, действительно, твоя дочь.

Признание выдыхаю приглушенно. Как будто оно может расколоть меня надвое. Но термоядерной реакции не получаю.

Роман выразительно хмыкает и припечатывает меня суровым.

— Я знаю.

— Откуда?

Взволнованно слетает с моих губ и падает между нами булыжником.

— Я сделал тест на отцовство, пока ты развлекалась.

Последнее слово Грозовский произносит с явной издевкой, но я сейчас не в том положении, чтобы набрасываться на него с нападками. Поэтому проглатываю его шпильку и замираю.

Мысленно считаю до трех, смиряя гордыню, и стараюсь добавить в голос мягкости.

— Ром, Дима грозится отобрать у меня Маруську. И я до одурения боюсь, что с его влиянием у него это может получиться. И тогда он будет воспитывать НАШУ дочь. Не я. Не ты. Позволишь ему?

Вытаскиваю из рукава последний козырь. Но, кажется, он не слишком впечатляет Грозовского. Тот откладывает в сторону ручку, пронизывает меня нечитаемым взглядом и молчит.

Меня же его молчание убивает. Раздирает изнутри. И перечеркивает теплившуюся в глубине души надежду.

— Ладно. Извини, что побеспокоила.

Сиплю я простужено, как будто перетрудила связки и они отказываются мне подчиняться, и отталкиваюсь от подлокотников кресла. Делаю шаг, другой, третий. Медленно умираю.

И не жду, что Роман меня окликнет.

— Постой.

Торможу. Спиной ощущаю его приближение. И невольно съеживаюсь.

Ненавижу себя за эту слабость и за неспособность играть на равных в мире мужчин. Но ничего не могу противопоставить ни мужу, ни Грозовскому.

Пока я корю себя, сильные ладони опускаются мне на плечи, с легкостью меня успокаивают, и я снова бьюсь об лед Роминых глаз.

— Отомстить хочешь?

— Хочу.

— Похвально. А то я уже начал думать, что от прошлой Льдинки в тебе ничего не осталось. Ни гордости. Ни достоинства. Ни самоуважения.

Брошенные с нескрываемым сарказмом реплики хлестают меня наотмашь. Неприятно ранят. И заставляют вскинуть подбородок.

Но и этого Грозовскому мало. Он подушечкой большого пальца мажет по моим губам и выдает насмешливо.

— И на что ты готова ради мести, Ди — на?

Закашливаюсь. Рисую в голове самые разные картинки. И боюсь, что Рома потребует что-то непристойное.

Он же лишь ухмыляется и беспечно отмахивается.

— Ладно, забей. Поехали.

— Куда?

— Домой к вам. Вещи заберешь.

— А что я скажу дочери?

— Что угодно. Что вас затопили соседи, и нужен срочный ремонт. Соври что-нибудь. У тебя это отлично получается.

Грозовский снова меня провоцирует. Но я не поддаюсь. Первой выскальзываю из его кабинета и иду к лифту.

Спускаемся вниз в оглушающей тишине. Я слышу, как заполошно стучит мое сердце, норовя протаранить грудную клетку. Слышу, как размеренно дышит Роман. И вползаю на пассажирское сиденье его внедорожника обессиленная.

Беседа с ним высосала из меня все соки. И не обеспечила никаких гарантий. Но я очень хочу верить, что Грозовского хоть чуточку, но волнует будущее его дочери.

— У меня есть квартира. Родители купили на день рождения. Сейчас она пустует. Может, потом туда?

— Муж знает ее адрес?

— Значит, не вариант. Ты ведь не хочешь, чтобы он штурмовал ее с десантниками?

Роман отрубает резко, стискивая оплетку руля. А я морщусь.

Я не готова к прямой конфронтации с супругом. У меня нет иллюзий, что из нее я выйду победительницей. Поэтому соглашаюсь с Грозовским безропотно.

— Не хочу.

Изучаю его орлиный профиль. Засматриваюсь на мощные ладони. На то, как под тканью его белоснежной рубашки перекатываются бугрящиеся мышцы. И, вопреки нашим запутанным отношениям, чувствую себя в безопасности, и втайне признаюсь себе, что рада его возвращению.

В дороге меня немного укачивает. Веки начинают слипаться. По телу растекается приятное тепло.

Я уже не хочу собирать вещи. Не хочу биться насмерть с мужем. А хочу нырнуть в постель, укутаться в одеяло до самого носа и проспать так целую вечность.

Поправив упавшую на лоб прядь, я выскальзываю из нагретого салона, вкладываю пальцы в протянутую Грозовским ладонь, отчего меня прошибает разрядом тока, и делаю несколько шагов прежде, чем застопориться.

Неподалеку от подъезда расхаживает Марк, мой младший брат. Конечно же, замечает нас и наши сплетенные пальцы. И зло суживает черно-карие глаза, готовясь перейти в нападение.

— Что он здесь, на хрен, делает⁈

Марк высекает грубо и с силой сжимает кулаки. А я невольно проваливаюсь в воспоминания.

Девять лет назад.

Я взволнованным смерчиком ношусь по небольшой комнатенке в студенческом общежитие и то и дело натыкаюсь на заинтересованный взгляд Лидки, мой единственной подруги.

Она никак не комментирует мои хаотичные перемещения. Лишь ухмыляется хитро и накручивает на пальчик озорной локон.

— Лидка, скажи, что я совершаю огромную глупость!

— Нет. Ты училась, как проклятая, весь семестр. Имеешь полное право оторваться.

— А что, если я встречу кого-то из знакомых в клубе, и они все расскажут родителям? Мама будет в полнейшем ауте!

— Да кого ты там можешь встретить, Дин? Ребята из твоей тусовки не ходят в подобные заведения. Кончай уже трусить, Северская.

Закидывая нога на ногу, подбадривает меня приятельница. И я сдаюсь.

Медленно стягиваю с себя классические брюки. Снимаю рубашку. И прячу их вместе с пиджаком в объемный пакет.

По легенде сегодня я ночую у одногруппницы. Мы делаем совместный проект. Все-таки у отличной зачетки есть свои плюсы. Родители верят, что я по уши погружена в учебу, и не догадываются, что я собираюсь уйти в загул.

В приготовленную заранее одежду я ныряю торопливо. Одергиваю край тугого топа, поправляю лямку бюстгальтера и неуверенно кошусь на Лидку.

— Не слишком… вызывающе?

— Нет, Динка! Огонь! Я и не знала, что у тебя такая аппетитная грудь.

Звонко хохочет подруга и помогает мне нанести макияж. Достает пухлую косметичку. Вручает мерцающие тени. И настаивает, чтобы я выбрала алый блеск.

Подчиняюсь ей беспрекословно. Накидываю на плечи бомбер. И запрыгиваю вместе с Лидой в подъезжающее такси, отметая сомнения.

В конце концов, я точно такая же студентка, как и все. И я не желаю потратить всю молодость на дурацкие конспекты, курсовые и контрольные.

Убеждаю себя, топчась у входа в злачное место. И радуюсь, когда Грозовский приходит мне на помощь.

— Парни, пропусти ее. Она со мной.

Самонадеянно роняет Рома и, дождавшись, пока охранник повесит мне на запястье кислотный браслет, утягивает меня на танцпол. Он пожирает меня таким тяжелым выразительным взглядом, что в голове поселяется легкий дурман.

Происходящее начинает восприниматься острее. Реакции накалены. Я превращаюсь в наэлектризованный провод. Тронь — заискрю.

Я впитываю терпкий мужской интерес до последней капли и обнаруживаю в себе ту сторону, о существовании которой не подозревала раньше.

— Судя по твоей реакции, я уже доказала, что не душнила, не ботанша и не синий чулок?

Произношу негромко с придыханием и царапаю ноготками бицепсы Грозовского. Они у него литые. Каменные.

Насладившись его откликом, я кручусь вокруг себя, позволяя Роману как следует рассмотреть мой прикид, и чувствую, что лечу в бездну, из которой не будет пути назад.

Я утопаю в глади его серо-стальных глаз, в этом освещении кажущихся практически черными. И на космической скорости несусь навстречу неизбежному.

— Ты не синий чулок, детка. Ты — огонь!

Грозовский наваливает на максималках, и в следующую секунду набрасывается на мой рот, как дикарь. Он впивается в мои губы, кусает их и ласкает так умело, что меня вышвыривает в другое пространство.

Я с силой вцепляюсь в его мощные плечи, потому что земля начинает уходить из-под ног. Скольжу подушечками пальцев по его шее и дурею от ошеломляющих контрастов.

Его кожа грубоватая и немного шершавая. Моя — мягкая и шелковистая. Он — гранит. Я — растопленное масло.

Но вместе мы жгучее пламя, оранжевыми всполохами поднимающееся до небес.

То, что я творю, не поддается никакому логическому объяснению. Ведь с самого начала обучения мы с Ромой цепляли друг друга, выводили на эмоции и провоцировали.

Но сейчас я веду себя так, словно Грозовский — единственный мужчина на всем белом свете, по которому я фанатею. Это я придвигаюсь ближе к его мускулистому торсу, шиплю от того, что по телу прокатывается болезненная лихорадочная дрожь, и позволяю ему углубить поцелуй.

Его ладони пробираюсь ко мне под бомбер. Вплавляются в поясницу. И вызывают самый настоящий бунт мурашек.

Потеряв счет времени, мы, наконец, отклеиваемся друг от друга. Я шатаюсь, как пьяная. Плохо ориентируюсь в пространстве. И наверняка выгляжу буйно помешанной с дико горящими глазами и искусанными губами.

— Если бы я знал, что ты такой пожар, Льдинка, я бы давно вытащил тебя на тусовку!

Хрипло смеется Грозовский, непринужденным жестом поправляя штаны. А в следующее мгновение я цепенею и отшагиваю назад, врезаясь спиной в Ромину грудь.

Все это время, пока мы с Грозовским пожирали друг друга, в паре метрах от нас стоял Марк. И теперь он приближается, недоуменно вскидывает бровь и припечатывает меня едким.

— Так вот как ты готовишь проект, сестренка.