Глава 14

Дина

Из меня словно вытащили несколько важных винтиков, и теперь я неполноценная. Поломанная.

Меня то кидает в пучину апатии. То накрывает волной искрометного гнева. То снова возвращает в странный анабиоз.

Я будто попала в бурлящий поток, несущий меня неизвестно куда, и не могу из него выгрести и доплыть до ближайшего берега.

Именно поэтому я позволяю Грозовскому вести. Цепляюсь за него, как за спасительный буек, возникший из ниоткуда в море, и кое-как барахтаюсь на поверхности.

Это он не дает мне нахлебаться воды и камнем уйти на дно. Пусть и делает это в своеобразной манере. Ошарашивает. Встряхивает. Тормошит.

Зачем-то конфликтует с матерью, которая и так не питает к нему теплых чувств. Провоцирует Марка на драку. И нежничает с Марусей, как будто она имеет для него какое-то значение. И везет нас на квартиру, которую снимает его фирма.

Все это время он ни слова не говорит о плате, и это нервирует.

Поэтому я дожидаюсь, пока дочка убежит исследовать новое жилье, и скольжу по нему затравленным взглядом.

— Сколько будет стоить твоя помощь?

Мой голос звучит хрипло, словно плохо смазанные петли. И я гулко прокашливаюсь. Грозовский же остается непрошибаем, словно скала.

— Обсудим потом.

— Ром!

— Ты сейчас не в том состоянии, чтобы принимать взвешенные решения, Льдинка. Отложим разговор до лучших времен.

Равнодушно ведет плечами Грозовский и уходит, бросая меня наедине с собственными демонами.

Он не понимает, что сейчас я бы предпочла чью угодно компанию, лишь бы не ковыряться в себе. Но гордость не позволяет нестись за ним вслед.

Поэтому я долго восстанавливаю свое лихорадочное дыхание, приклеиваю на лицо фальшиво-бодрую маску и иду изучать квартиру, где нам с Марусей предстоит жить.

Мебель здесь добротная, качественная. Сантехника новая. В шкафчике чистые полотенца, халаты и несколько наборов нетронутых зубных щеток. Ничто не намекает на присутствие посторонних.

Ни расчесок с женскими волосами. Ни шпилек. Ни использованных баночек с кремами или гелем для душа.

Расслабившись, я методично раскладываю вещи и отвлекаюсь на рутину. Очень стараюсь вытеснить весь негатив и всю оставшуюся энергию направляю на дочку.

Нахожу в интернете видео с новой прической и увлеченно заплетаю ей косы. Завязываю банты из атласных лент. И играю с ней в ребусы.

— Как тебе наш новый дом, Марусь?

— Нравится. А мы здесь надолго?

— Как получится.

Отвечаю уклончиво и переключаю дочуркино внимание на мультик. Мы вместе смотрим сказку про храбрую рыжеволосую принцессу, виртуозно управляющуюся с луком. И укладываемся спать тоже вместе.

А утро течет по накатанной. Кофе. Овсянка. Сэндвичи. И тихая уютная дорога в школу.

Маруська что-то болтает о поделке, которую ей нужно сдать на следующей неделе. Я же погружаюсь в свои мысли и озираюсь по сторонам, боясь столкнуться с собственным мужем.

Но, к счастью, никто не ждет нас у ворот. Я спокойно передаю дочурку на попечение классного руководителя и еду в центр. С упоением вожусь с дошколятами, ненадолго забывая о свалившихся на меня проблемах, и улучая минутку в перерыве, чтобы выпить чая.

Через пять минут ко мне заглядывает Вера. С легкостью принимает предложение составить мне компанию, и я все выкладываю ей, как на духу. Потому что она не понаслышке знает, что такое измена, и обязательно меня поймет.

— Грустно, конечно, это все. Но ожидаемо, — разводит руками подруга и утыкается носом в кружку.

— В смысле?

— Служивые часто гуляют от жен. У них у многих по семье в другом городе. А то и не по одной. Сама посуди. Часто тебя твой Дима видит? А мужикам ласка нужна. Постоянная. Забота. Нежность.

С чужой подачи я смотрю на ситуацию под другим углом. Но все равно не могу найти в себе ни принятия, ни прощения. Кривлюсь ехидно и с нажимом спрашиваю.

— Получается, ты его оправдываешь?

— Нет. Просто говорю, что рано или поздно это должно было случиться. Уж извини, Дин.

Беседа с Соболевой оставляет горькое послевкусие, но я стараюсь на ней не зацикливаться. С головой ухожу в следующий урок, упорно работаю над произношением моих подопечных и не отвечаю ни на чьи звонки.

А на следующий день еду на долгожданное открытие нового филиала вместе с Грозовским. Дожидаюсь, пока он предупредительно распахнет передо мной дверь внедорожника, вкладываю пальцы в его ладонь и часто-часто моргаю от ослепляющих нас вспышек.

Складывается такое впечатление, что прессы здесь больше, чем на дне рождения столицы или на приеме у губернатора.

— Рома, а это все обязательно? — окидываю расфокусированным взором толпу, через которую мы продираемся и инстинктивно прижимаюсь к боку Грозовского.

Рядом с ним не так волнительно.

— Обязательно. Привыкай, Арская. Хорошая реклама — двигатель торговли.

Твердо шепчет мне на ухо Грозовский, а меня отчего-то царапает фамилия мужа.

— Не называй меня так больше, пожалуйста. Ладно?

— Не нравится?

— Нет.

— Тогда, может, стоит поторопиться с разводом?

— Может.

Киваю согласно и вздрагиваю, когда Рома впечатывает меня в грудь.

— Улыбайся, Дин. Улыбайся. Снимки должны получиться отличные. Ты разве не счастлива?

Последнее из его уст звучит, как издевка. Но я попросту ее игнорирую.

Ладонь сама ложится на предплечье Грозовского. Пальцы прилипают к гладкой ткани его безупречного пиджака. А уголки губ тянутся вверх.

Сегодня мой день. И я не позволю ничему его омрачить.

Я набираю полные легкие воздуха и улыбаюсь. Сияю с кровоточащим сердцем, с обрезанным крыльями и с полной сумятицей в голове. Сияю, черт возьми, ярче драгоценных бриллиантов, ярче сверхновой, ярче вспышек на Солнце.

Я сама и есть Солнце. Жгучее. Палящее. Ослепительное.

Ладонь Грозовского покоится у меня на талии. Его висок прижат к моему. Мое тело прочно впаяно в его до сих пор. И со стороны мы, скорее всего, выглядим, не как меценат и директор языковой школы. А как любовники.

Бывшие. Настоящие. Будущее. Не важно.

И что во всем этом бардаке самое странное, так это то, что я не испытываю неловкости. Меня не смущает ни близость шикарного, чего уж греха таить, мужчины. Ни окружившие нас журналисты. Ни завистливые шепотки, доносящиеся из плотно сгрудившейся толпы.

Конечно, каждая вторая, если не первая, из собравшихся здесь женщин многое бы отдала, чтобы оказаться на моем месте. Так что их желание растащить меня на лоскутки вполне объяснимо.

— Я долго пробыл заграницей и вернулся на родину с новыми силами. Лингвистический центр — один из моих любимых проектов. И я определенно намерен уделять ему много времени.

Слова Грозовского вкупе с легким поглаживанием моей спины звучат двусмысленно. Но я не перебиваю его и не одергиваю.

Иду вместе с ним к красной ленточке. Беру ножницы с подушки. И вздрагиваю, когда Ромины пальцы ложатся поверх моих.

Это властное прикосновение будоражит и будит ненужные воспоминания, от которых я поспешно отмахиваюсь и с волнительным тремором перерезаю атлас.

А дальше нас засыпают поздравлениями. В фойе накрыты несколько столов. Фрукты, тарталетки, ягодный морс. Пресса разделяется на небольшие группки. Кто-то с удовольствием уплетает угощение. Кто-то надиктовывает репортаж на диктофон. Кто-то звонит редактору.

А я смотрю на все это с круглыми от восторга глазами и не могу до конца поверить, что исполняется моя мечта.

Безусловно, отец бы мог дать мне денег хоть на десять филиалов. Но я хотела доказать, что тоже чего-то стою, и они могут гордиться мной по праву.

Вздергиваю подбородок, купаясь в искрящейся эйфории, и замечаю приближающегося к нам мужчину. Он выделяется на фоне журналистов и педагогов дорогим костюмом и вальяжной уверенной походкой, жмет руку Грозовскому и заговорщически подмигивает.

— Новая твоя?

— Старая, — нагло парирует Роман и все-таки нас представляет. — Знакомьтесь. Дина, идейный вдохновитель школы. Верхов Константин, мой старый приятель. Ты, кстати, здесь каким ветром?

— Попутным. Ищу, куда бы отдать сынишку, — выдает то ли правду, то ли ложь этот Верхов, не определить по лицу, и адресует уже мне.

— Приятно познакомиться.

— Взаимно.

Коротко киваю мужчине, хоть мне на самом деле, не слишком приятно, потому что его внимание какое-то вязкое и липкое. Не вслушиваюсь в их с Грозовским беседу и улучаю момент, чтобы выскользнуть на улицу.

Еще теплое осеннее солнце ласково греет. Золотится листва. И я нахожу покой в этих желто-оранжевых красках, в свежем воздухе и в маленьких облачках, плывущих по небу.

Делаю несколько снимков центра, чтобы позже запостить их в сторис, и снова вздрагиваю, когда ладони Грозовского ложатся мне на талию.

— Решила от меня сбежать, Льдинка?

— Как же. Сбежишь от тебя.

Буркаю не слишком дружелюбно, но позволяю Роману увести меня к парковке и усадить в джип. Общение с людьми всегда выпивает из меня много энергии, поэтому я с облегчением откидываюсь в кресле, разминаю затекшие плечи и беззастенчиво скидываю туфли.

Потому что ступни устали и теперь ноют от хождения на высоких каблуках.

Машина медленно набирает ход. А я, тем временем, вытаскиваю шпильки, ломаю прически и с блаженным возгласом растрепываю волосы.

В салоне мне больше не нужно изображать из себя великосветскую леди. И я могу бесстыдно закинуть ноги на приборную доску, расстегнуть пару верхних пуговиц на блузке и заслужить Ромин нечитаемый взгляд.

— Красивая ты, Дина, когда настоящая.

Сообщает он после продолжительной паузы и вперивает взгляд в дорогу. Проезжает несколько перекрестков, поворачивает и бросает через плечо.

— Фуршет — это, конечно, хорошо. Но, может, пообедаем нормально?

— Давай.

Я не имею ничего против перекуса в маленькой уютной кофейне, ведь Марусю надо забрать из школы только через несколько часов. Втайне наслаждаюсь галантностью Грозовского, тем, как он красиво распахивает передо мной дверь, как предупредительно придерживает за локоть, чтобы я не споткнулась через порог, и тем как любезно отодвигает для меня стул.

Он явно находится в своей стихии. Знает, как очаровать женщину и как создать иллюзию нужной ей заботы. И если бы не связывающее нас болезненное прошлое, я бы уже смотрела на него восхищенными глазами влюбленной девчонки.

Но я уже разбила розовые очки стеклами внутрь. Поэтому реагирую на его жесты ровно и сдержанно его благодарю.

— Спасибо.

Он делает заказ за нас двоих, прекрасно ориентируясь в меню, и я снова ему не возражаю. С интересом изучаю окружающий нас интерьер, фигурное панно на стене и несколько абстрактных картин, и нехотя отвлекаюсь на телефон.

Мама.

— Алло.

— Ничего не хочешь мне рассказать, дочь? — мама пропускает предисловия, а я жму плечами, как будто она может меня увидеть.

— Я тоже рада тебя слышать, мамуль. Как у вас с папой дела?

— Не заговаривай мне зубы, Дина. Лучше объясни, что связывает тебя с этим подонком?

Обрушивается жесткое на меня и невольно переносит в далекое прошлое.

Около восьми с половиной лет назад.

Мы встречаемся с Грозовским полгода, но моя семья до сих пор его не принимает. В те редкие вечера, когда мы собираемся с родными за ужином, за столом разражается настоящий Армагеддон.

Особенно если мой телефон начинает пиликать сообщениями от Ромы.

— Опять с Грозой чатишься? Он бабник. Весь универ в курсе, малая. Ты хоть знаешь, сколько пари на девчонок он заключил? И все из них выиграл, между прочим, — плюхнув себе в тарелку еще один стейк, поучает меня Гордей и неодобрительно хмурится.

— Хочешь стать следующей? Я ему ребра сломаю. Клянусь, систер, — поддакивает Гордею Марк и яростно сжимает кулаки.

Мама в который раз заводит заезженную пластинку.

— Дочка, этот парень совсем тебе не подходит. Он курит, ругается матом. Висит на волоске от отчисления. Что ты в нем нашла?

— А это тебе кто сказал?

— Не важно.

— Мам, ну как ты вообще можешь делать выводы о человеке, если ни разу с ним нормально не общалась? Рома много работает, потому что у него только мать. Он ей помогает. Но преподов мало интересует, почему он пропускает занятия.

Я, как обычно, бросаюсь на защиту Ромы грудью на амбразуру. Но никто, кроме папы, меня не слушает. Ни маме, ни братьям совершенно нет дела до того, какой Грозовский замечательный. Они не хотят даже допустить мысль, что за надменным фасадом прячется глубокий человек.

Искренний. Начитанный. Смелый.

Да офигенный он!

Я вскрикиваю мысленно и снова теряю надежду кому-то что-то доказать. Откладываю приборы в сторону, вытираю уголки губ салфеткой и еду к Роме на съемную квартиру.

Он давно дал мне от нее ключи, поэтому я привычно взлетаю по лестнице, отпираю замки и с тихом щелчком захлопываю за собой дверь. Стянув куртку, я долго-долго изучаю собственное отражение, а потом привстаю на носочки и кружусь вокруг себя. Так мне уютно в этой берлоге.

Несмотря ни на что, тело звенит от поселившейся в нем легкости, бодрость рекой течет по венам, а сотая по счету ссора с родными больше не кажется полномасштабной катастрофой. Так, небольшой неприятностью, которую можно и нужно пережить.

Я киваю головой, соглашаясь с более позитивной версией себя, и веду пальцами по истосковавшимся по Грозовскому губам. И снова проваливаюсь в мир, где Рома подхватывает меня на руки и несет в гостиную, чтобы опустить на терракотовое покрывало и улечься рядом, заключив в кольцо сильных мужских рук.

В отпетом бэд бое и отъявленном ловеласе на поверку оказывается столько заботы, что я парю в облаках и напрочь выпадаю из серой мрачной действительности.

По вошедшей уже в привычку традиции я распахиваю дверцы высокого, до самого потолка шкафа и выуживаю оттуда футболку, пахнущую Грозовским. Ныряю в широкий ворот, разглаживаю светло-серую ткань и рассеянно озираюсь вокруг.

Потертый томик сочинений Булгакова, забытый на столе, приятно меня удивляет и заставляет на долю секунды представить себя героиней с желтым букетом цветов в руках. Старинные часы в форме совы, висящие на стене, умиляют и переносят в далекое детство. А темно-синие шторы на окне и молочно-белый ковер под ногами приятно радуют глаз.

И я так сильно погружаюсь в чужую Вселенную, что не слышу вкрадчивых шагов, раздающихся позади. Вздрагиваю, когда прохладные пальцы осторожно ложатся на плечи, и спиной прижимаюсь к вздымающейся крепкой груди.

— Проголодалась?

Тихонько произносит Рома, царапая щетиной мочку моего уха.

И я понимаю, что да. Проголодалась.

— Не то слово. Дома кусок в горло не лез. А сейчас целого слона готова съесть.

Я сглаживаю углы, не вдаваясь в подробности неудавшегося ужина. И мы с Грозовским идем на кухню готовить этого слона, разливать по пузатым высоким бокалам гранатовый сок и нарезать ленивый греческий салат без болгарского перца, лука и лимона.

И я позволяю себе побыть маленькой и слабой и не отстаивать ни перед кем свои границы.

Я смакую каждое мгновение нашей уютной близости, с удовольствием пробую мясо, запеченное Ромой, и скольжу взглядом по его длинным пушистым ресницам. Он, в свою очередь, расслабленно улыбается и накрывает мою ладонь своей, отчего искрящееся тепло разливается по венам и мне начинает чудиться, что этого человека я знаю очень и очень давно.

Знаю, как он хмурит лоб, когда сообщают не очень приятные новости. Как иронично он приподнимает одну бровь, когда кто-то говорит глупости. Как трет мочку уха, когда приходится делать выбор. Как медленно перебирает пальцами по столу, когда собирается озвучить что-то по-настоящему важное.

Интересно, он удивится, если я скажу, что его любимый цвет — рубиново-красный, что он терпеть не может баклажаны и что обожает сидеть на подоконнике с открытым окном и наблюдать за тем, как шумит гроза?

— Спасибо.

Шепчу я едва уловимо, не громче шороха весенней листвы, и, допив сок, выбираюсь из кресла. По короткой дуге обхожу наш накрытый на двоих столик и прижимаюсь к боку Грозовского, тихо выдыхая.

Скольжу руками по мощным плечам, обрисовываю рельефные мышцы, скрытые тканью, и стараюсь запечатлеть в памяти эти волшебные мгновения. Собрать их по крупицам в шкатулку, где хранится все самое ценное, вроде нашего первого поцелуя в клубе, вручения почетной грамоты самим ректором и задушевных посиделок с бабушкой, когда она еще была жива.

— Ты ведь не уйдешь, Льдинка? Только не сегодня. Пожалуйста.

Чуть нахмурившись, спрашивает этот красивый не парень — мужчина, вырывая меня из сонма пульсирующих мыслей, и привлекает ближе к себе, обнимая за поясницу.

От него умопомрачительно пахнет мускусом и сандалом, а еще той спокойной уверенностью, которая сражает девчонок наповал. И я тоже не могу устоять перед его природным обаянием.

— Не уйду.

Прикрыв веки, я даю ему тот ответ, который он ждет, и стараюсь не думать о том, что целый мир против того, чтобы мы были вместе. Ведь это сейчас совсем не важно, когда под моими пальцами бьется его сердце.

За окном начинает моросить мерзкий колючий дождь, а мы замираем, впаянные друг в друга, и растворяемся в тишине и пространстве. И я бы, наверное, все отдала, чтобы растянуть эти секунды навечно.

Но мне все-таки приходится отпускать Рому из своих собственнических объятий и провожать взглядом его широкую спину, чтобы самой перебраться в гостиную и с комфортом расположиться на диване, пока Грозовский будет принимать душ.

Так мы и продолжаем балансировать на грани. Сражаемся с целым миром за нашу любовь, отбиваемся от нападок моих родственников и все крепче прикипаем друг другу.

Учеба идет побоку. Туда же отправляется дружба с приятельницами, которые не одобряют Грозовского.

— Он не нашего круга, Дин. Когда ты уже это поймешь?

— Он не сможет тебя содержать. Не сможет обеспечивать семью. На себе тащить его будешь?

— Бабники не меняются, Северская. Он наиграется с тобой и переключится на какую-нибудь другую цель.

Заявляют девчонки наперебой, а я рву привязанности одну за другой. Потому что то чувство, которое горит у меня в груди, стоит того, чтобы его защищать.

Рома много работает, мало спит и редко меня куда-то выводит. Ну а я ни на что не жалуюсь и верю, что ему удастся построить карьеру и добиться внушительных высот.

Именно поэтому вылазку в клуб в честь дня рождения одного из товарищей Грозовского я воспринимаю, как самый настоящий праздник. Наряжаюсь долго и тщательно, кружусь перед зеркалом и радостно вкладываю пальцы в Ромину ладонь.

— С днюхой, брат! Удачи и процветания.

Рома сгребает друга в медвежьи объятья, а я робко присоединяюсь к поздравлениям.

Шахов мне нравится. Он самую малость грубоватый, зато искренний и прямой, как танк. Он не из тех людей, от кого можно ждать нож в спину. И это сейчас встречается не так часто. Подкупает.

Поболтав немного с именинником, мы вливаемся в пеструю разношерстную толпу. Народу сегодня в «Эдеме» толпа — яблоку негде упасть. Но мне нравится царящая здесь атмосфера.

Диджей играет здорово, меняя популярные треки. Молодые парни и девчонки вовсю отрываются на танцполе. Коктейли льются рекой. Я с удовольствием пью что-то экзотическое, а вот Грозовский практически не употребляет.

— На работу завтра. Буду помятый и злой.

Сообщает он мне на ухо и придвигает к себе так, что я встаю у него между ног и обвиваю его руками за шею. Его пальцы ласкают полоску кожи между моим топом и низки сидящими джинсами и дарят неземное блаженство.

И все в этом вечере идеально, кроме внезапного звонка, разбивающего мой покой.

— Дочь, ты где?

— На дне рождении у подруги. А что случилось?

— Маме плохо с сердцем. В больницу забрали.

— Диктуй адрес. Я сейчас подъеду.

От обрушенной на меня новости в груди поселяется тревога. Я прячу в карман телефон, бледнею, и это, конечно же, не укрывается от Грозовского.

— Дин, что?

— У мамы приступ.

— Давай я отвезу.

— Не надо, Ром. Отдыхай. Я возьму такси.

— Точно?

— Точно. Мои итак бросаются на тебя, как бык на красную тряпку. Лучше я сама.

Мазнув по Роминому виску губами, я пулею вылетаю из здания клуба и мчусь в поликлинику. Взбегаю опрометью по ступенькам, спрашиваю что-то невнятное на ресепшене и несусь искать родных.

Они все сгрудились в коридоре. Папа. Гордей. Марк. В белых халатах. Бахилах. С хмурыми лицами и заломом посередине лба. Одинаковые.

— Ну что? — тарабаню я осипшим голосом и не дышу до тех пор, пока отец не отвечает коротко.

— Оперируют.

Каменею. Мозг рисует самые страшные картинки и я начинаю тихо всхлипывать. Потому что до тремора в пальцах и до рези под ребрами боюсь, что доктора могут налажать.

Гордей отталкивается от кафеля и без единого слова придвигает меня к себе. Обнимает, позволяя уткнуться носом ему в рубашку, и мягко гладит по лопаткам.

— Все будет хорошо, Дин. Мама сильная. Она справится.

Время течет убийственно медленно. Превращается в тянущуюся изжеванную жвачку. И я теряю счет минутам, комкая белоснежную ткань под моими пальцами, и вздрагиваю, когда из ближайшей двери выходит врач.

Глаза у него потухшие и усталые. Ничего в них не прочитать.

— Опасность позади. Кризис миновал. Состояние стабильно тяжелое.

— Тяжелое?

— Стабильное. Это нормально после операции.

— Можно к ней?

— Сейчас ее только выводят из наркоза. Вашей жене необходим хороший сон. И вам тоже. Поезжайте домой. Завтра сможете ее навестить.

С пониманием произносит мужчина и удаляется. Мы же с облегчением выдыхаем. А я и вовсе не могу сдержать катящихся по щекам слез.

— Я же говорил, что все будет в порядке. Не реви, малая.

Гордей щелкает меня по носу. Марк растерянно взъерошивает пятерней шевелюру. Папа улыбается. А я чувствую, как лопаются стальные обручи, сжимавшие грудь.

— Что ж, раз нам здесь делать больше нечего, значит, поехали домой. Дочь, ты с нами?

Спрашивает ласково папа, и я практически принимаю его предложение. Но в кармане вибрирует телефон, который я поспешно выуживаю, и примерзаю к экрану шокированным взглядом.

«Грозовский тебе изменяет. Не веришь? Возвращайся в 'Эдем».

От этих строк моя вселенная крошится. Расслаивается на куски и идет трещинами.

Я перечитываю и перечитываю сливающиеся в сплошное черное пятно буквы и не слышу, как в третий раз ко мне обращается отец.

— Ну что ты решила, Динуль?

— Я к подруге, папуль. Она там ждет. Завтра с утра буду в больнице, как штык.

Вру, не моргнув глазом, и растягиваю губы в фальшивой улыбке. Сбегаю до того, как кто-то из родных начнет меня о чем-то расспрашивать, и вызываю в такси.

В «Эдем» еду замороженная. Складываю руки на коленях и отчаянно пытаюсь убедить себя в том, что все это чья-то глупая злая шутка. Но внутри что-то свербит.

Вспоминаю громкие заявления девчонок о том, что бабники никогда не меняются, и становится паршиво.

Шаги даются с трудом. Ноги волочу еле как. Но все равно двигаюсь вперед.

Миную кишащий людьми танцпол. Уворачиваюсь от столкновения. И нахожу комнату, которую мне прислали на фото.

С силой толкаю дверь. Вихрем врываюсь внутрь. И испытываю пятьдесят оттенков боли.

Хотя какой там пятьдесят. Их целая тысяча.

Острые осколки вонзаются в сердце и полосуют его в кровь.

Картина слишком красочная и слишком однозначная, чтобы я могла нафантазировать какое-то оправдание.

Грозовский лежит на кровати, раскинувшись звездой, и сладко спит. К его груди прижимается платиновая блондинка. Одна из его бывших. Кажется, Лика.

Заметив меня, она грациозно выскальзывает из постели и демонстрирует охрененно длинные ноги и крутой изгиб бедер.

На ней только Ромина рубашка и больше ничего. Я не вижу белья — только голую полоску молочно-белой кожи. И это всего меня натурально тошнит.

— Ой, а мы тут с Ромой немножко порезвились. Прости, — выдыхает она с притворным сожалением, томно хлопая ресницами, а я хочу вцепиться ей в волосы и ставить пару глубоких борозд-царапин на ухоженном лице.

Повозить ее физиономией по стене. И отвесить пару сокрушительных оплеух.

Только это вряд ли сможет нивелировать факт состоявшейся измены.

— Разбудить его? Поговорите? — стерва продолжает ковырять мою распанаханную рану и гаденько так ухмыляется.

Я же пытаюсь сохранить остатки достоинства и не скатиться в банальную истерику. Отмахиваюсь от него, как от назойливого насекомого и круто разворачиваюсь, бросая через плечо.

— Не стоит. Развлекайтесь сами. Мне поюзанного не надо.

Не различаю перед собой ничего. Кое-как пересекаю коридор и вываливаюсь на улицу в каком-то коматозе.

В груди печет так адово, как будто кто-то безжалостный насыпал туда перца. Пальцы трясутся, как у алкоголика в завязке.

Как добираюсь до съемной квартиры Грозовского, не помню. На автопилоте швыряю вещи в спортивную сумку и старательно вычищаю жилье от своего пребывания.

Рву наши совместные фотки, которые распечатала пару дней назад. Выбрасываю в мусорку свою зубную щетку, гель для душа, шампунь. И направляюсь в родительский дом.

К счастью, папа и братья давно уже спят, и мне удается по-тихому прошмыгнуть в свою комнату. Я накрываюсь одеялом с головой и тоненько всхлипываю, прижимая колени к груди.

Хреново так, что хочется выть. Бить посуду. Швыряться чашкой в висящую на стене плазму. И орать, надрывая связки.

Но я переживаю разыгравшуюся внутри бурю практически молча, сплю недолго и беспокойно и поднимаюсь, едва начинает светать.

Привожу себя в божеский вид. Умываюсь, стирая остатки вчерашнего макияжа. Собираю волосы на затылке и принимаюсь готовить.

— О, дочь, когда ты вернулась? Я ничего не слышал, — признается папа, заходя в кухню, и помогает мне с кофе.

— Поздно ночью. Не стала вас будить.

— Что-то случилось на вечеринке?

— Нет, па. Просто в трудные моменты семья должна быть вместе.

Вру, нервно кусая губы, и сервирую стол. Несмотря на мое состояние, завтрак получается отличный. Каша вкусная и в меру сладкая. Сырники румяные с золотистой корочкой. Треугольнички хлеба идеальные по пропорциям.

Мои мужчины уплетают еду с завидным аппетитом так, что за ушами трещит. А я не без усилий заталкиваю в себя кашу, хоть она и норовит застрять в горле.

— Систер, чего у тебя глаза красные. Ревела, что ли?

Странно, что детали, которые я пытаюсь замаскировать, фиксирует самый легкомысленный из нас всех. Марк приподнимает мой подбородок пальца и долго-долго меня изучает.

Я же снова выдаю отрепетированную заранее ложь.

— Немного. За маму переживаю.

После трех мучительно длинных секунд, брат все-таки принимает мое объяснение. И вскоре мы вчетвером паркуемся у здания клиники и получаем одноразовые халаты и бахиллы.

У мамы находимся совсем мало, потому что ей сейчас предписан покой.

Я присаживаюсь около ее койки на корточки, льну щекой к бледно серой ладони едва сдерживаю слезы.

— Мамулечка, выздоравливай, пожалуйста. Нам тебя не хватает.

Шепчу хрипло и забываю обо всех наших прошлых ссорах и моих обидах. Ведь в конечном итоге она оказалась права. Грозовский поставил галочку напротив моей фамилии и успешно нашел себя новую игрушку.

Следующие пару недель мы курсируем между домом и больницей до тех пор, пока маму не выпишут. Потом стараемся обеспечить ей максимальный комфорт и уют и не позволяем ей ничего делать.

И я так сильно погружаюсь в эту рутину, что обнаруживаю, что мой цикл сбился только спустя еще несколько дней. Тайком покупаю тест, запираюсь в ванной и с ужасом взираю на проявляющиеся на нем две ярких полоски.