Глава 16

Дина

Прошлое должно оставаться в прошлом.

Я настойчиво повторяю себе и стараюсь запихнуть воспоминания в большой сундук и повесить на него амбарный замок.

Странно все-таки. Столько времени прошло, а я до сих пор помню и саркастичную ухмылку, искривившую пухлые Ликины губы. И татуировку на ее левой ключице.

Стая ласточек. Банально и пошло.

Мосты между вами давно сожжены.

Говорю себе, пока сижу с Грозовским в кофейне и отщипываю кусочек от круассана. Пока он расплачивается по счету и получает блаженную улыбку от растаявшей в его присутствии официантки.

Бабники не меняются, Дина!

Убеждаю себя следующие две недели. Сопровождаю Романа на какие-то презентации, зачем-то знакомлюсь с его партнерами и изображаю ресурсную женщину, у которой ничего не болит внутри.

И как-то незаметно привыкаю к его присутствию. Поэтому не возражаю, когда он вызывается поехать вместе со мной в школу к Марусе.

У них там какой-то праздник, посвященный осени. Счастливые родители толпятся в коридоре, учителя снуют туда-сюда с папками, поделками, журналами.

Мы с Грозовским пристраиваемся в самый конец очереди. Я рассеянно озираюсь вокруг и стопорюсь, наталкиваясь взглядом на супруга. Он переступает порог, высоко поднимая подбородок, и галантно придерживает за локоть мою мать.

Бам.

Этот сюр воспринимается мной, как предательство. Кровь отливает от щек и стынет в жилах.

Я не хочу видеть его. Не хочу с ним контактировать. И что-то ему объяснять.

Но Арский решительно движется в нашу сторону и застывает в полуметре, пристально меня рассматривая.

— Надо же, в органах какой-то праздник? Все преступники разом взяли выходной? Никто никого не режет, не душит, не убивает?

Слова острыми дротиками слетают с моих губ прежде, чем я успеваю подумать, и заставляют мою мать изумленно вскинуть бровь.

— Дина, дочка, зачем ты так? Димочка договорился с начальством, выпросил отгул, чтобы находиться здесь рядом с тобой.

— А я его об этом просила?

— У моего ребенка важное событие. Маруся первый раз выступает на сцене. Семья должна быть вместе, — парирует супруг, игнорируя мое недовольство, и шепчет что-то на ухо моей матери.

Лапшу вешает, не иначе. Наверняка сетует на неверную жену, предпочитающую компанию другого мужчины. И лепит фальшивую картинку, на которой он примерный муж и прекрасный отец.

Гадко.

Гулко сглотнув, я зажмуриваюсь. Потому что не могу смотреть на разыгравшийся фарс. Грозовский же резко дергает меня на себя и ловит в стальные объятья.

Его широкая ладонь ложится на мою поясницу. Прерывистое дыхание обжигает висок. И этот жест по какой-то причине кажется мне очень интимным.

— Расслабься, Льдинка, — по-доброму хмыкает Роман и откровенно бесит мою мать.

— Не ожидала от тебя, Дина. Постеснялась бы при живом муже.

К моей огромной радости, нашу перепалку, грозящую перерасти в отвратительный скандал, прерывает объявление о том, что все мы можем пройти в актовый зал.

Толпа оживает и начинает двигаться к лестнице. Мы с Грозовским ускоряем шаг и спешим подняться на третий этаж в первых рядах. Места занимаем ближе к сцене. Опускаемся на свободные стулья. И не выдавливаем из себя ни единого слова.

У меня просто-напросто язык примерзает к нёбу. Ладони против воли сжимаются в кулаки. В носу нещадно печет.

Арский все время пропускал Маруськины утренники в детском саду. Мотался по задержаниям, или свиданиям со своей любовницей, кто его знает. И я, конечно, не ожидала увидеть его сегодня.

С шумом выпустив воздух из легких, я явственно ощущаю, как сдуваюсь, словно проткнутый иголкой шар. Из меня словно вынимают стержень. И я старательно ищу опору, способную меня поддержать.

Перегибаюсь через подлокотник. Кладу голову Грозовскому на плечо. А он меня обнимает.

— Это просто хреновая пятница. И ее надо пережить. Завтра будет лучше.

Произносит он твердо, притискивая меня к себе, и я вымученно улыбаюсь. Мне как никогда нужна его непоколебимость и сила.

Без них я просто не выгребу.

Паршиво мне или нет, но я, наверное, родилась под удачной звездой. Кресла рядом с нами быстро занимают, и Арскому вместе с матерью приходится разместиться на другом конце зала.

Все представление я ощущаю тяжелый взгляд, вонзающийся мне между лопаток, и стараюсь не обращать внимания на дискомфорт. Внимательно слежу за выходящей на сцену дочуркой и испытываю абсолютную гордость.

— Рдяны краски, воздух чист. Вьется в пляске красный лист[3].

Моя малышка справляется с выступлением блестяще. Читает стихотворение выразительно, без единой запинки и срывает бурные аплодисменты.

Я сама отбиваю ладошки. Грозовский кричит «Браво», никого не стесняясь. А у меня снова вся спина полыхает.

Дима, вероятно, пытается прожечь меня насквозь.

Как я не спешу поскорее покинуть актовый зал, когда все заканчивается, Арский с матерью нас догоняют.

— Дина, постой! Куда вы сбегаете? Я с огромным трудом выкроил выходной, чтобы провести его вместе с тобой и с дочерью. Ты же не собираешься ее сейчас увезти?

— Собираюсь!

Кричу я, взрываясь, и пугаю представляющейся ненормальной вспышкой эмоций молодую пару в метре от нас. Девушка с ярко-рыжей копной волос неодобрительно косится в нашу сторону и что-то шепчет мужу.

Правда, меня совсем не волнует реакция окружающих. В этот момент во мне плещется такая сильная ненависть, которая способна смести все на своем пути.

— Не притворяйся, что все у нас с тобой в полном порядке. Ни хрена не в порядке, Арский! Мы разводимся. Если ты вдруг забыл.

Меня швыряет из апатии в гнев и обратно со скоростью света. Я то готова орать, то реветь, то опуститься на корточки и уронить голову на колени. Я не вывожу эту ситуацию от слова совсем и явственно ощущаю, как силы покидают тело.

Большая удача, что Грозовский снова приходит мне на помощь. Он обнимает меня собственническим жестом, притискивает к себе и меряет Диму чернеющим взглядом.

— Свали в туман, Арский. Ты потерял право командовать, когда изменил своей жене.

— А ты с каких пор его приобрел?

— С давних. Напомнить?

Романа будто вообще ничего не трогает. Возмущение моего мужа он пропускает мимо ушей. Мать тоже игнорирует, словно она пустое место или бессловесный предмет.

И я даже завидую этой его невозмутимости.

В коридор он меня выводит с грацией гепарда. Уверенно идет за кулисы. И подхватывает мою малышку на руки. Несет ее, как пушинку, а она оборачивается и замечает Диму в толпе.

— Папа! Мама, там папа!

Восклицает Маруся, цепляясь пальчиками за плечи Грозовского, а я старательно глотаю вертящиеся на языке проклятия и бесцветно роняю.

— Я знаю, малыш. Он уже уходит. Его ждут на работе.

Мысленно ругая себя, я скармливаю дочери очередную ложь, но ее мое объяснение вряд ли устраивает в полной мере.

Она не отрывает взгляда от того, кого привыкла считать своим отцом до тех пор, пока мы не скрываемся за поворотом, и раздосадовано выдыхает.

— Мамочка, но почему папа так редко с нами бывает. Он нас не любит?

Не любит. Он вообще никого не любит, кроме себя.

Транслирую молчаливо и не спешу рушить хрупкий детский мир. Ведь у моей малышки на пути наверняка встретится немало разочарований.

— У папы трудная служба. Без него там никак.

Я намеренно избегаю ответа на простой вопрос дочери и с облегчением выпускаю воздух из легких, когда мы втроем размещаемся в машине Грозовского.

К счастью, никто не гонится за нами вслед. И даже мама не спешит продолжать скандал.

Мой телефон подозрительно молчит, хотя по логике должен разрываться от звонков. Но я убеждена, что это ненадолго.

Вжавшись лопатками в спинку кресла, я прикрываю веки и испытываю безграничную благодарность к Грозовскому за то, что всю дорогу он развлекает мою дочку.

Нашу дочку.

Роман рассказывает ей что-то о космосе, метеоритах и астероиде. А она завороженно его слушает.

Идиллия.

Перед тем, как вернуться домой, мы обедаем в уютном ресторанчике. Я растерянно молчу и перебираю в памяти недавние события. А Грозовский говорит за нас троих.

И за это я добавляю еще очков ему в копилку.

В квартиру я вползаю измотанная, словно полдня таскала тяжести и разгружала вагоны с цементом. Безвольно стаскиваю с себя туфли, отстраненно глажу Марусю по голове и ненадолго прячусь в ванной.

Смываю макияж. Апатию тоже пытаюсь смыть, но она прилипает ко мне намертво и обещает стать постоянной спутницей.

Сил ни на что нет. Настроение ни к черту.

И мне бы упасть на постель и укутаться в одеяло по самый нос. Но нельзя.

— Ты должна во всем признаться дочери, Дина.

Заявляю своему отражению твердо и подставляю запястья под ледяные струи воды. Холод отрезвляет, промораживает меня до костей и укрепляет в принятом решении.

Не стоит с этим тянуть. Дальше будет только хуже.

На горизонте маячит развод. Машут ручкой вполне осязаемые дрязги.

Дима наверняка постарается настроить Марусю против меня. И я никак не могу ему позволить это сделать.

Длинно выдохнув, я выползаю в коридор и нехотя плетусь в детскую. Ноги переставляю с титаническим трудом и сажусь на пол рядом с моей малышкой.

Провожу ладонью по ее хрупким плечикам, невесомо касаюсь ее волос и шагаю в разверзающуюся подо мной пропасть.

— Маруся, солнышко, мне нужно кое-что тебе рассказать.

Произношу несмело и из взрослой уверенной в себе женщины превращаюсь в потерянного смущенного подростка. Слова вязнут в горле липкой массой и приклеиваются к языку, который стремительно разбухает.

Но я перебарываю себя и продолжаю свою сумбурную речь.

— В прошлом случилась одна неприятная ситуация, и твоему родному папе пришлось покинуть семью. Все это время мы воспитывали тебя с Димой. А теперь твой родной папа вернулся. Дядя Рома — твой настоящий папа.

Я выпаливаю это все, захлебываясь воздухом, и отчаянно боюсь того, как отреагирует моя дочурка. Тру кисть, кусаю губы и морщусь, потому что в носу начинает нещадно щипать.

Маруся же молчит выразительно, моргает часто-часто и принимается засыпать меня вопросами.

— Дядя Рома? Мой папа? Но почему он не приезжал к нам так долго? Где был?

— Так сложились обстоятельства, моя хорошая. Я сильно на него обиделась и не сказала ему, что ношу тебя под сердцем. За что мне очень и очень стыдно. Он жил далеко, очень много работал. И только сейчас узнал, что ты у него есть, и безмерно этому обрадовался.

Заметив испуг, плещущийся в Марусиных омутах, я крепко ее обнимаю и утыкаюсь макушкой ей в подбородок. А потом говорю, говорю, говорю.

О том, какой дядя Рома хороший. Честный. Надежный. Благородный.

Я старательно избегаю острых углов. Утаиваю детали о Ромином предательстве. И несколько раз повторяю, что Марусино появление на свет — самое большое счастье в нашей жизни.

На какие-то мгновения между нами повисает длинная мучительная пауза, а потом дочурка расслабляется и смотрит на меня широко распахнутыми глазами.

— Дядя Рома хороший. Он мне куклу подарил. И медвежонка. А еще обещал сводить в цирк к пони, тиграм и медведям.