Глава 17

Роман

Я не люблю детей. Не умиляюсь, когда какая-нибудь женщина фотографирует свое чадо с грамотой или с медалькой и выкладывает десяток снимков в соц сети. Не испытываю неуемного восторга, когда взрослый мужик сюсюкается с дочкой и поправляет ей съехавшие набок бантики.

Только вот, несмотря на весь мой скепсис, Динкина Маруся почему-то торкает. Я по-прежнему до конца не осознаю, что девчонка — часть меня, хоть результаты теста показывают красноречивые более девяносто девяти процентов.

Но тянусь к ней неосознанно. Слушаю внимательно, что происходит у нее в школе. Даю советы. И обещаю ей поход в цирк, как будто нас ждет беспечное будущее.

Дурак.

Потерев виски, я в десятый раз перечитываю слипающиеся в черную муть буквы и трясу головой. Арс же выцарапывает у меня уведомление и пробегается по нему глазами сам.

— Налоговая. Камеральная проверка. Интересненько. Это ты своему погону хвост оттоптал?

— Наверное. Кто еще? Да плевать. На фирме все четко. Три месяца назад трясли, не нашли ничего. И сейчас не найдут.

— И стоит оно того?

Упав в кресло, Шахов закидывает нога на ногу, подкатывает рукава так, словно собирается, по меньшей мере, собирается разгружать вагоны с картошкой, а не просматривать отчетность и ворох платежек, покоящихся на столе.

— Не знаю.

Признаюсь честно и получаю ехидный смешок.

— Ну ты и тип, Гроза! Северские тебя с грязью смешали. Льдина твоя восемь лет с другим мужиком жила. А как запахло жареным, за помощью к тебе прибежала. Нужны тебе эти грабли?

— Справедливости ради, я сам устроил ей этот ад. Не без твоего, кстати, участия.

— Ад? Ты просто доставил бумеранг, который она заслужила.

Лениво пикируясь, приводит резонные, в общем-то, аргументы друг, только я все равно отрицаю его философию. После того, как Дина глотала слезы в моих руках, что-то кольнуло под ребрами и сидит там до сих пор.

Не отпускает.

Ну не могу я забрать слова обратно, вышвырнуть их со съемной квартиры, как последний мудак, и притвориться, что она мне чужая.

— Ты разве не отомстить хотел, брат? Дело сделано. Отряхнись и двигайся дальше. Бабы зло. Пройдет время, и она тебя предаст.

— А если не предаст?

Спрашиваю отрешенно и отвлекаюсь на мерцающий селектор.

— Роман Всеволодович, к вам Арский.

— Кто? — туплю нещадно, потому что думаю сейчас о другом.

О том, как Дина обживает новое место. О том, что чувствует. Переживает ли после стычки, случившейся в школе.

— Арский Дмитрий Анатольевич. Из органов. Возмущается, что не пропускаем. Ксивой размахивает.

— Проводи.

Вынырнув из омута мыслей, отвечаю охраннику и прошу Арса ненадолго оставить кабинет. Потому что мне кажется, что нам с Дининым мужем не нужны свидетели.

Порог он переступает решительно. Чувствуется и военная выправка, и привычка открывать любые двери с ноги. Скептически изучает обстановку, садится в кресло, которое еще недавно занимал Шахов, без разрешения и полирует меня тяжелым взглядом.

В нем сквозит и пренебрежение, и застарелая ненависть, и неприкрытая злость.

Гордость задета. Самолюбие уязвлено.

— Козырно живешь, Гроза. Мак последней модели. Костюмчик из новой коллекции.

— Не жалуюсь.

— И деньги в казну исправно башляешь?

— Естественно. До последней копейки. Не подкопаешься, можешь не стараться.

Парирую, натянув на лицо фальшивую улыбку, и стараюсь беспристрастно оценить соперника.

Статный. Плечи широкие. Крупный нос. Высокий лоб. Крепкие ладони. Лишним жиром не оброс, как большинство ментов.

Только гнилой внутри. Как изъеденное червями яблоко.

На него ты меня променяла, Ди-на?

Сравниваю нас невольно, пристрастно присуждаю победу себе, а Арский прерывает затянувшееся гнетущее молчание.

— Ты бы оставил мою семью в покое, Гроза. Целее будешь.

— Угрожаешь? — насмешливо изогнув бровь, интересуюсь я с ухмылкой и жду феерического продолжения, которое прогнозируемо следует.

— Предупреждаю.

— А, может, мне скучно. Развлечений в столице не хватает. Приелись.

— Так купи себе абонемент в стрип-клуб. А от Дины отвали. Не отступишься, налоговая покажется тебе детским лепетом. Дело уголовное заведут. Затаскают. Зачем тебе этот геморрой?

— Ты меня на понт не бери, не мальчик. Если все сказал, выход там.

Я абсолютно невежливо указываю нежданному гостю на дверь, а он вскипает, словно промоченный в керосине фитиль. Подается вперед, упирая локти в столешницу, и стремительно багровеет.

— Я не позволю ей с тобой быть. Ни с кем не позволю. Она еще приползет ко мне и будет на коленях вымаливать прощение. Распинаться будет, валяться в ногах, а ты ничего не сможешь предпринять, потому что будешь чалиться на нарах.

Угрозу всерьез не воспринимаю. Плевать я хотел, даже если у Арского, действительно, хватит влияния, чтобы поднять на уши всех силовиков Москвы и устроить охоту на ведьм.

Но что-то внутри щелкает. То ли из-за самодовольства, проступившее крупным буквами у мудака на лице. То ли из-за брезгливости, с которой он говорит о Дине.

Грудину заливает трескучим огнем. Мышцы скручивает. Забрало падает.

Я теряю контроль и больше не отдаю отчета своим действиям.

Вскакиваю на ноги, как будто меня толкает невидимый бешеный ураган. Так же молниеносно огибаю стол. И, пока Арский тормозит, со всей дури впечатываю кулак в его нос так, что он валится на пол вместе с креслом.

Кровь заливает его рубашку бурыми пятнами. Мотнув башкой, он поднимается и несется на меня, как слетевший с катушек питбуль. А я мысленно переношусь в прошлое.

Около девяти лет назад.

— Роман, зайдите, пожалуйста, ко мне в кабинет.

Елена Львовна, наш преподаватель по моделированию экономических процессов, смотрит на меня поверх очков, поправляет выбившийся из прически локон с благородной проседью и неторопливо разворачивается на невысоких каблуках.

Я же плетусь следом за ней, как преданная дворняга.

В горле пересыхает. Ладони предательски потеют.

От решения, которое примет комиссия, зависит мое будущее. Если им зайдет проект, над которым я корпел пару месяцев, то у меня появятся свободные финансы и шанс найти место под солнцем.

Я смогу подкинуть маме деньжат. Сниму квартиру получше. И перестану считать копейки, которых едва хватает, чтобы дотянуть до конца месяца.

— Проходи, Роман. Присаживайся. Будешь чаю? — Семагина неосознанно тянет резину, а я сгораю от нетерпения — так хочется услышать их вердикт.

— Нет. Спасибо.

От чая отказываюсь, хоть пить хочется дико. Но в кресло все-таки опускаюсь. Складываю руки на груди и прячу бурлящее внутри волнение в недрах души.

Со стороны я — гребанный образец спокойствия и хладнокровия.

— Не скрою, твой бизнес-план показался нам интересным.

— Но?

— К сожалению, мы вынуждены тебе отказать.

— Почему?

Вытаскиваю со свистом и разочарованно бью кулаком по колену.

Надежды рушатся, как карточный домик от порыва ветра. Беспечная маска крошится и обсыпается разрозненными кусками к ногам.

Вдох. Выдох. Досадно и ни хрена непонятно.

— Арский тебя опередил. Представил обширное исследование, детальные выкладки, расчеты. Глубокая работа. Перспективная.

Сняв очки, Елена Львовна устало трет переносицу, как будто ей неприятно сообщать мне эту новость, и отводит взгляд, наполненный искренней жалостью. Перевернув груду бумаг на столе, она находит аккуратную черную папку и молча передает ее мне.

Я же захлебываюсь гневом, открывая первую страницу и вчитываясь в знакомые строки.

Здесь все мое. Мои прогнозы. Мои графики. Диаграммы. Анализ.

— Вот сука!

В воображении я уже разделываю Арского на несколько пропорциональных частей, как мясник свежует тушу.

Возвращаю бумаги застывшему преподавателю и притворно равнодушно интересуюсь, хоть не питаю никаких иллюзий по поводу исхода дела.

— А если я скажу, что гаденыш присвоил мой проект?

— Грозовский! Этого просто не может быть. Дима — хороший мальчик. У него сплошные пятерки в зачетке. Отличные характеристики от моих коллег. Ни одного нарекания по поведению за все время учебы.

— Не то что у меня, да?

— Скандал ничего не изменит, Роман. Грант достанется ему. Ректор уже подписал необходимые документы. Мне жаль.

Елена Львовна взывает к моему здравому смыслу, но я ее толком не слышу. Выскакиваю из кресла, как ужаленный. Вываливаюсь из ее кабинета, не различая ничего вокруг. И спешу как можно скорее покинуть здание универа.

От очередной несправедливости, не первой, не второй, и даже не двадцатой, становится тошно.

Ты можешь быть сколько угодно гением и вундеркиндом, но на финишной прямой тебя все равно обойдет «хороший мальчик» с нужным связями и безупречной репутацией.

— Фак.

От черного коктейля из злости и гнева, текущего по венам, хочется крушить и уничтожать. А еще хочется курить до противного зуда за грудиной.

Так что я выуживаю смятую пачку из кармана, щелчком выбиваю сигарету и жадно затягиваюсь едким дымом.

Не отпускает совсем. Как я ни стараюсь убедить себя в том, что будут еще варианты получить какую-нибудь повышенную стипендию и побороться за другой грант.

— Гроза, че случилось? Ты из кабинета Семагиной вылетел, как ошпаренный, англичанку чуть не снес и даже не извинился.

— Арский, сука. Спи… присвоил себе мое исследование, прикинь?

Это Шахов выскальзывает следом за мной на крыльцо, сжимает мое плечо в знак поддержки и недобро щурится, указывая подбородком на ворота.

— А вот, кстати, и он. Легок на помине. Нарисовался — хрен сотрешь.

— Прекрасно.

Цежу я с угрозой и стремительно отталкиваюсь от ступеней.

— Гроза, тормози! Куда? Мало тебе выговора в этом месяце⁈

Несется встревоженное мне в спину, но я определил цель, наметил мишень у мудака на лбу и не сверну с пути, даже если шарик тряхнет землетрясением.

— Ну че, Димон, папаша занес бабла куда надо?

Опускаю приветствие, преграждая Арскому дорогу, и прощаюсь с остатками контроля.

Кулак летит вперед, как отбойный молот, сказывается опыт уличных драк и привычка с первого удара укладывать соперников на лопатки, и врезается в нос одногруппнику.

Раздается оглушительный треск. Чей-то истошный визг. И козел заваливается назад и плашмя падает на землю.

Но мне и этого мало.

Хапнув глоток кислорода, я оказываюсь сверху на Арском, фиксирую его, чтобы не мог увернуться, и принимаюсь жестко месить. Запах железа щекочет ноздри и будоражит кровь.

Глупый поступок. Очень глупый. Но от него я испытываю ни с чем несравнимый кайф.

— Все, Гроза, хорош! Тормози, кому говорят! Да оставь ты его, слышишь?

Это Шах при помощи еще двух парней из футбольной команды оттаскивают меня в сторону, как озверевшего пса. Держат крепко — не вырваться. И вместе со мной наблюдают за тем, как Димон приподнимается, озирается расфокусировано и рукавом идеального светло-коричневого джемпера оттирает бордовую юшку с лица.

Бам.

Это кулак Арского врезается мне прямо в ребра.

Вжух.

Это я выскальзываю из его захвата и с локтя пробиваю ему в подбородок.

Мощно. Жестко. Выверено.

Так, что с треском клацают его зубы.

Бам. Бам. Бам.

Это я провожу серию ударов. В корпус. В солнышко. В скулу.

Вижу перед собой только красные точки и превращаюсь в машину для убийств. Бездушную. Расчетливую. Беспощадную.

— Гроза, стой! Тормози!

Это Шахов врывается на устроенный нами шум и с некоторой опаской оценивает ситуацию. Качает укоризненно головой, роняет снисходительное «Ой, дурак», а меня накрывает острым ощущением дежавю.

Это все уже было. И повторится еще не один раз, если Арский не исчезнет из моего поля зрения. А он не исчезнет.

— Ну же, Грозовский. Продолжай и дальше себя закапывать. Я сниму побои, — выплевывает этот козел, пытаясь меня спровоцировать, на что я лишь вяло отмахиваюсь.

Адреналин стихает. Остается опустошение.

— Накатаешь заяву. Подключишь коллег. Знаем, плавали. Иди уже. Только избавь нас от своего присутствия.

Я снова указываю Арскому на выход, и он, наконец, сваливает, сплевывая сгусток крови на пол и бормоча что-то про бумеранг. Шахов же спокойно поднимает кресло и принимается звонить кому-то из своих, чтобы замяли скандал, если что-то просочится в прессу.

— Все беды из-за баб. Адама изгнали из Рая из-за Евы и чертова яблока. Троя пала из-за Елены и слепой любви Париса. И ты туда же.

— Дину не приплетай. У нас с Арским свои счеты.

— На которые ты бы благополучно забил, если бы не эта женщина.

Парирует Арс убежденно, а я прочесываю пятерней по волосам и понимаю, что ни о чем не жалею. Если бы у меня была возможность повернуть время вспять и проиграть минувшие события сначала, я бы поступил точно так же.

Сломал бы обидчику нос и втрамбовал бы его в паркет.

— Братиш, ты — серьезный уважаемый человек. Под тобой целая империя. Ты не можешь себя вести, как пацан с улиц.

— Ага.

— Подумай о репутации. Какие заголовки сейчас полетят? Кандидат в депутаты Грозовский устраняет соперников физическим насилием?

Шахов пытается воззвать к моему рассудку, но я пропускаю его слова мимо ушей.

Забрало упало. Предохранители сплавились.

Я хочу уничтожить Арского. Стереть его в пыль. И развеять пепел по ветру.

— Я постараюсь быть сдержанней. Но ничего не обещаю.

— Да уж постарайся.

— Спасибо, что прикрываешь мою задницу.

Благодарю я друга тепло, вспоминая бессчетное количество раз, когда он меня выручал, и еду туда, где меня всегда ждут. К маме.

Сейчас она живет в большом двухэтажном доме за городом, против покупки которого она так рьяно возражала, но я настоял. Столько лет она пахала, не покладая рук, чтобы обеспечить нам безбедное существование, и определенно заслуживает самого лучшего.

Папа ушел рано, когда мне было восемь. Инсульт. И она осталась одна. Хваталась за любую работу, мыла полы, устраивалась официанткой и поваром на две ставки, лишь бы иметь возможность купить мне новые кроссовки и спортивную форму.

Так что я давно считаю своим долгом отплатить ей сполна и окружить заботой.

— Ма, я дома!

Кричу я с порога, скидываю ботинки в угол и расслабленно потягиваюсь. Мышцы немного ноют после того, что я устроил в офисе.

— Ну здравствуй, сынок.

Мама выскальзывает в коридор спустя пару минут. Поправляет воротник свободного мятного джемпера. А я невольно ей любуюсь — выглядит сногсшибательно.

С уложенными в аккуратную ракушку каштановыми волосами, в широких брюках, струящихся вдоль еще стройных ног, с сережками-кольцами в ушах, она вполне может украсить обложку любого модного журнала.

— Все-таки ты у меня шикарная женщина.

— Ладно тебе, Ром, прекращай.

Отмахивается она смущенно, заливаясь краской, а я сгребаю ее в медвежьи объятья. Целую ее нежно в щеку и отрываю от пола, чтобы покружить.

— Имею право засыпать тебя комплиментами. Люблю тебя, мамуль.

— И я тебя, милый. Кушать будешь?

— Буду. Голодный, как волк.

У мамы, как всегда, наготовлено. Она балует меня мясными рулетиками, тонкими ажурными блинчиками и румяным картофелем, который так бомбезно запекать умеет только она.

На десерт у нас сегодня воздушный «Наполеон», от которого у меня текут слюни и который просто тает во рту.

Улыбнувшись, мама наблюдает за тем, как я с азартом опустошаю тарелку, а после мы располагаемся в гостиной. Она садится на диван, а я кладу голову ей на колени и блаженно прикрываю глаза.

Как же хорошо.

Мама кончиками пальцев проводит по моей скуле, где виднеется пока еще не слишком заметная синева, и негромко спрашивает.

— Ром, ты опять подрался с кем-то из-за этой девочки?

Не знаю, как мама определяет причину конфликта, но попадает в яблочко. Так что я медленно распахиваю веки и нехотя признаюсь.

— Ага. Будешь ругать?

— Не буду. Если ты решил, что так нужно, значит, все правильно. Ты у меня справедливый. Не будешь размахивать кулаками просто так.

Мама всегда остается на моей стороне и меня оправдывает, чтобы я ни сделал. И от этой ее безграничной веры и принятия тепло затапливает грудину.

Я наощупь нахожу ее руку, мягко сжимаю ладонь, а она снова заставляет меня чувствовать бесконечную благодарность.

— А знаешь что, сын? Привози-ка свою девочку ко мне. Возьми выходной. Приготовим что-нибудь вкусненькое. Посидим. Поговорим.

Обдумываю ее предложение на полном серьезе. Оно, конечно, подкупает. Но есть маленький нюанс.

Мама не в курсе, что у нее растет очаровательная озорная внучка.