Глава 18

Дина

«Заканчивай уже с этим спектаклем».

«Поигралась и хватит».

«Собирай вещи и возвращайся домой».

«Не заставляй меня давить. Тебе не понравится».

Сообщения всплывают одно за другим на экране мобильного, но я упрямо их игнорирую, смахивая уведомления в сторону.

Последнее, чего я сейчас хочу, так это расшатывать свое хрупкое душевное равновесие и вступать в глупую переписку, которая не принесет мне ничего, кроме очередного разочарования.

— Да пошел ты к черту, Арский.

Пробормотав себе под нос, я выключаю звук на телефоне, прячу его в сумочку и иду в кабинет, где меня уже ждут забавные малыши.

Веснушчатый мальчик Алеша, который засыпает меня самыми разными, даже не относящимися к предмету, вопросами. Язык дается ему тяжело, но он очень старается.

Загадочная девочка Алиса с двумя длинными косами темно-каштанового цвета и пытливыми черно-карими глазами, которые смотрят, кажутся, в самую глубину души. У нее есть определенный барьер в разговорной речи. Но с письменными заданиями она справляется блестяще.

Маша и Миша — озорные близнецы с одинаковыми ямочками на левых щеках, вздернутыми курносыми носами и милой улыбкой, которой нельзя верить. Оставишь их без присмотра — разнесут все вокруг и камня на камне не оставят.

— Гуд морнинг, бойз энд герлз. Летс старт ауэ лессон. *

Я тепло приветствую своих подопечных и с головой погружаюсь в наш маленький уютный мирок. Показываю на проекторе картинки животных, сопровождая их названиями и транскрипцией, и слежу за тем, чтобы мои малыши не заскучали.

Эта тема дается детям легко, наверное, срабатывает эмоциональный аспект и визуализация. По крайней мере, к концу занятия все без исключения, и даже Леша, вполне уверенно оперируют двумя десятками новых слов, а я ощущаю, как удовлетворение заполняет каждую клеточку тела.

Победам своих учеников, пусть и самым маленьким, я всегда радуюсь от всего сердца, обнимаю их крепко по очереди и выскальзываю во главе стайки в фойе, чтобы проследить, что за каждым ребенком пришел родитель.

— Здравствуйте, Дина Алексеевна! Ну как там мой оболтус? Опять ничего не усвоил?

Лешин отец оглашает коридор громким басом, от которого окружающие невольно съеживаются, а мне хочется закрыть грудью жмущегося ко мне воспитанника и как следует отчитать его непутевого папашу.

Объяснить, что давление — не самый лучший метод воспитания, и порой добрыми словами можно добиться куда большего, чем криком. Донести, что сынишку надо любить и уважать, чтобы через несколько лет его искренняя открытая улыбка не превратилась в надменный оскал, а сам он не стал обозлившимся на весь свет циником.

— Здравствуйте, Сергей Анатольевич. Напротив, Алеша сегодня очень старался. Просто кому-то нужно чуть больше времени, чтобы освоить чужой язык. Это нормально. Я хочу вас попросить, будьте к нему чуть более снисходительны, результат не заставит себя долго ждать. Вы будете гордиться сыном.

Странно, но двухметровый бородатый мужик, ворочающий миллионами, теряется от моей сумбурной горячечной тирады. Скребет подбородок пальцами, сопит шумно и смотрит на Лешу, как будто увидел его впервые.

— Я постараюсь. Спасибо вам, Дина Алексеевна. Ну что, герой, пойдем? Купим тебе самокат.

— Правда?

— Конечно, правда! А потом заберем маму и поедем в кино.

— Ура!

И, если в семье Акуловых все, очевидно, налаживается, то в моей, наоборот, трещит по швам.

Я ухожу на перерыв в кабинет и снова гипнотизирую взглядом экран телефона.

«Если ты забыла, Маруся такая же моя дочь, как и твоя».

«Я имею полное право проводить с ней время, и я обязательно приму меры, если ты и дальше будешь ограничивать наше общение».

«Думаешь, Грозовский тебя защитит? Давно ли он стал для тебя идеальным?».

Муж продолжает атаковать меня сообщениями, а я, вместо того, чтобы вступать с ним в перепалку, открываю профиль Романа и невольно залипаю на фотографиях.

Вот он на каком-то курорте вместе с мамой. Прячет глаза за солнцезащитными очками, идет неспешно по побережью и потягивает коктейль через соломинку.

Вот присутствует на открытии автосалона в окружении трех нимф — белокурой длинноногой красотки, жгучей брюнетки с роскошными волосами, убранными в высокий хвост, и яркой шатенки с ассиметричным каре. Девушки льнут к нему, как к магниту, а он принимает их внимание как должное.

Вот тренируется в спортзале — тягает штангу и щеголяет голым торсом, по которому стекают капельки пота.

И я так откровенно залипаю на этом снимке, что пропускаю момент, когда щелкает замок и распахивается дверь.

Грозовский ловит меня за разглядыванием его персоны, отчего краснею я вся — вплоть до кончиков ушей.

— Привет.

Здоровается он хрипло и становится позади, упирая ладони в спинку моего кресла.

— Привет, Ром.

Я выдыхаю несмело и второпях сворачиваю приложение. Правда, все, что было нужно Грозовскому, он уже видел.

— Какие планы?

К чести Романа, занятие, за которым он меня застал, он никак не комментирует. Огибает стол и садится напротив, пряча самодовольную ухмылку в уголках губ.

— Планирую провести еще одно занятие и потом пообедать.

— А давай заберем Марусю из школы и поедем к маме? Она приглашала.

Бам.

Это сердце толкается в ребра и принимается лихорадочно стучать.

С одной стороны, мне очень хочется познакомиться поближе с женщиной, воспитавшей такого шикарного во всех отношениях мужчину, как Грозовский. Ведь мы с ней редко контактировали в прошлом — она набирала побольше смен, чтобы обеспечить себе и сыну достойную жизнь. Рома и сам пропадал на стройках, шабашках, погрузках-разгрузках.

С другой стороны, мне до одурения страшно, что в ее доме мы придемся не к месту.

Поэтому холодный пот начинает струиться вдоль позвоночника, язык предательски приклеивается к нёбу, и я не могу вымолвить ни единого слова.

Молчу, пока Грозовский препарирует меня пристальным взглядом, и то и дело тереблю воротник своей лавандовой блузки.

— Что такое, Дин?

— Боюсь.

Немного помешкав, все-таки признаюсь, чем заслуживаю мягкую завораживающую улыбку, застывающую в уголках Роминых губ. А его невероятные глаза в этот момент источают столько тепла, что им можно согреть не только меня, но и какое-нибудь поселение в далекой снежной Сибири.

— Не дрейфь, Льдинка. Ты же никогда не была трусихой. Моя мама не кусается, не ест маленьких детей на завтрак. Разве что может накормить до отвала. Но это не смертельно, правда?

По-доброму потешается надо мной Грозовский, словно я первоклашка, испугавшаяся сказок про бабайку, живущего под кроватью. А я невольно залипаю на едва различимой ямочке у него на щеке, на его мужественном подбородке и на том, как дергается его кадык, когда он сглатывает.

Каждую мелочь о нем знаю. То, как он выгибает левую бровь и ожесточенно тарабанит по столешнице, когда кто-то сообщает ему плохую новость. То, как закусывает нижнюю губу и размеренно разминает костяшки, когда принимает какое-то важное решение. И то, как жадно и сумасшедше он целуется, вышибая почву из-под ног и подпаливая коротящие предохранители.

Все эти детали когда-то целого паззла до сих пор хранятся в шкатулке моих воспоминаний, и сейчас сцепляются воедино и тараном врезаются мне в грудь. Заставляют дышать часто-часто и заливаться краской. А еще дарят приятное послевкусие.

«Ты не должна им очаровываться, Дина. Только не снова!».

«Ты не можешь простить ему предательство».

«Не забывай, сколько боли он тебе причинил!».

Внутреннее я утверждает почему-то маминым голосом с теми же стальными нотками и твердым нажимом. Но я от него отмахиваюсь.

Киваю Грозовскому согласно, роняю «правда» и ретируюсь из кабинета, потому что и дальше находится с ним рядом опасно. Воздух между нами сгущается от напряжения и потрескивает. Кажется, подожги спичку, и неминуемо случится взрыв.

Раскидает на атомы — не соберешь.

Все это визуализирую в самых ярких красках и крайне реалистичных образах. Представляю, как от нашего с Ромой столкновения детонирует снаряд, крыша центра отделяется от его и отлетает на несколько сотен метров, а само здание складывается, как карточный домик, погребая нас под обломками.

Ругались мы всегда с сокрушительными спецэффектами. Ну а мирились еще более убийственно, так что потом приходилось сметать с пола осколки тарелки или чашки, которую мы ненароком снесли, не замечая ничего вокруг, или чинить сломанный диван.

Я снова утопаю в омуте памяти, но собираю волю в кулак и вхожу в класс с дежурной улыбкой.

— Гуд морнинг, бойз энд герлз[4].

Приветствую группу ребят чуть постарше и максимально концентрируюсь на уроке. Сегодня у нас по плану изучения достопримечательностей Лондона, и я с большим удовольствием переношусь на Туманный Альбион и рассказываю о популярной среди туристов часовой башне Биг Бен. О Музее мадам Тюссо, или «королевстве двойников», где выставлены самые разнообразные восковые фигуры.

И о знаменитом Лондонском Тауэре, расположенном на берегу Темзы. Эта величественная башня более девятисот лет была местом казни заключенных. Бесчисленное множество людей погибло в замке со дня его основания, и поговаривают, что приведения блуждают по нему до сих пор.

Затронутая тема увлекает меня настолько, что я теряю счет времени. Отведенные сорок пять минут истекают преступно быстро, поэтому воспитанники забрасывают меня еще десятком вопросов, оживленно перешептываются о призраке Анны Болейн и отца Бенедикта и только потом гомонящей стайкой выскальзывают в коридор.

А на смену им приходит упакованная в строгий брючный костюм серо-стального цвета Соболева. Становится напротив меня, упирается бедром в стол, округляет подведенные черным глаза и взбудоражено произносит.

— Там у тебя в офисе опять этот шикарный мужик!

— Грозовский? Ага.

— Бизнесмен. Кандидат в депутаты. Филантром. В общем, Тони Старк русского разлива?

— И мой бывший, — я ошарашиваю приятельницу так, что она широко открывает рот и выдает что-то, вроде «ну ты и ящик Пандоры, Арская», после чего затрагиваю болезненную для нас обеих тему. — Как у тебя дела, Вер? Как с мужем?

— Разводимся. В лучших традициях бразильских сериалов. Делим детей, пса, магнитики с холодильника и даже трусы. Его любовница трезвонит мне по ночам и требует дать им спокойно жить.

— Треш.

— Лютый. А у тебя как?

— Вчера подала заявление.

— И что твой?

— Я думаю, что он его пока не видел. Иначе стоял бы у нас во дворе с нарядом ментов.

Я воочию представляю, как нас с Соболевой вяжет ОМОН и укладывает лицами в пол, и истерично смеюсь. Нервы последнее время совсем ни к черту.

Вера, правда, моего веселья не разделяет. Косится подозрительно, словно раздумывает, пора уже обращаться к врачам за помощью, или нет, и задает резонный, в общем-то, вопрос.

— А ты не хочешь натравить на него Грозовского? Мне кажется, у твоего магната достаточно связей и яиц, чтобы поставить на место этого зарвавшегося козла?

— Уже. Я обратилась к Роману за помощью.

— И что он попросил взамен?

— Ничего, — выдыхаю я робко и наталкиваюсь на неверующий взгляд, полный скептицизма.

— Моя хорошая, неужели ты не знаешь, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке? Смотри, как бы не пришлось потом продавать дьяволу душу.

Слова Соболевой ударяются мне в спину и не имеют должного эффекта. Потому что идея отдаться на милость демону Грозовскому кажется гораздо привлекательнее, чем перспектива и дальше существовать бок о бок с Арским и втаптывать свою гордость в грязь.

Именно с этими мыслями я заглядываю в собственный кабинет, где вольготно расположился Роман, и сообщаю ему, что готова ехать.

Хоть к его маме. Хоть на край света. Хоть на Луну.

Рядом с Грозовским мне очень надежно. Странное чувство, но такое одухотворяющее.

Он спрашивает, не мерзну ли я. Включает обогрев сидений. И тормозит у кафе, чтобы взять нам кофе с корицей.

И я растекаюсь от блаженной неги и не возражаю, когда он идет забирать ждущую нас на крыльце Марусю. Роман бережно, как будто держит в руках драгоценность, усаживает ее в кресло, пристегивает ремень безопасности и озорно ей подмигивает.

А моя малышка смотрит на него восторженно и непосредственно интересуется.

— А как мне теперь вас называть? Дядей? Или папой?

Вопрос ненадолго повисает в воздухе, но не заставляет Грозовского растеряться. Он неторопливо выруливает с парковки и произносит с абсолютной серьезностью.

— Как тебе нравится. Но я буду очень рад, если когда-нибудь ты назовешь меня папой.

От его слов у меня комок застревает в горле. И всю дорогу до дома его матери я украдкой вытираю пытающиеся пролиться слезы и тру переносицу.

Расшатывает меня прилично. Разбалтывает. Что не укрывается от пронзительного Роминого взгляда.

Он подхватывает меня под локоть, чтобы я не споткнулась, и проникновенно шепчет.

— Я не злюсь, Дин. Больше нет. Наверное, ты имела все основания утаивать от меня правду.

Конечно, имела!

Думаю так. Но не озвучиваю то, что вертится на языке.

Я не хочу возвращаться в прошлое и вытаскивать скелеты из шкафа. Пусть пылятся там.

К счастью, этого от меня и не требуется.

Оказавшись на пороге внушительного особняка, я полностью погружаюсь в его изучение. Отмечаю и аккуратно подстриженный газон. И высаженные в ряд декоративные туи. И потрясающее воображение внутреннее убранство.

Здесь роскошно, но не вычурно. Ничего гротескного, вычурного, излишнего. Никакой позолоты, аляповатости, вульгарности.

Все в этом доме свидетельствует о наличии вкуса у его хозяев.

Мать Грозовского тоже выглядит стильно. Она выходит встречать нас в свободном костюме бирюзового цвета, заправляет за ухо выбившийся локон и приветствует меня с теплотой в голосе.

— Добро пожаловать, Дина. Здравствуй, принцесса.

— Меня зовут Маруся.

— Ну здравствуй, Маруся.

— Здравствуйте.

— Можешь называть меня бабушка Ника.

Улыбается она широко, а я гулко сглатываю и размышляю, догадывается ли она о том, насколько близка к истине.

Как и обещал Грозовский, нас уже ждет накрытый стол, который буквально ломится от угощений. Мясные рулетики, утка, запеченная с яблоками, картофель, сладости.

Моя мама не так часто готовит, поэтому я прихожу в полный экстаз от кулинарных изысков и не замечаю, как опустошаю тарелку. Закусываю виновато нижнюю губу, а Вероника Степановна, напротив, радуется.

— Кушай, милая. Не стесняйся. Ваш аппетит — лучшая моя похвала.

В общем, обед проходит спокойно и безо всяких эксцессов. Рома не поднимает серьезных тем и не спешит меня разоблачать. Увлеченная малиновым пирогом, Маруся тоже не ставит меня в неловкую ситуацию.

И я уже собираюсь поблагодарить хозяйку и откланяться, но она не спешит нас отпускать.

— А знаете, что, дети? Оставайтесь-ка на ночь.

— Нет, спасибо. Мы, пожалуй, поедем, — пытаюсь возразить я, но мои намерения разбиваются о ее железобетонные аргументы.

— Куда? В такую погоду? Посмотри в окно.

И, действительно, пока мы опустошали запасы Вероники Степановны, на улице разыгралась гроза. Небо затянуло низкими свинцовыми тучами, молнии сверкают то тут, то там, как будто сам громовержец сошел с Олимпа.

— Мама права, Дин. Сейчас на трассу лучше не соваться.

Дотронувшись до моего запястья, роняет Грозовский, и я покорно киваю.

В конце концов, ничего страшного не случится, если квартира немного попустует без нас с Маруськой.

— Пойдем.

Встав из-за стола, Роман увлекает меня за собой. Переплетает наши пальцы, отчего разряды тока прошивают тело, и ведет на второй этаж — в его комнату. Достает футболку, насквозь пропахшую им, и застывает меньше, чем в полуметре от меня.

Пространство между нами неумолимо накаляется. А я не могу ни пошевелиться, ни выдохнуть. Смотрю, как завороженная, на его губы и забываю обо всем.