Глава 19

Роман

Дина убегает из кабинета, чтобы провести для своих малышей занятие, а я провожаю ее задумчивым взглядом и, наконец, оформляю в мысли то, что давно варится внутри.

Она выкинула меня из своей жизни. Втоптала мою гордость в грязь. Много лет молчала о том, что у нас есть общая дочь. И я имею полное право на нее злиться.

Но я не злюсь.

Я не испытываю ни ярости, ни досады, ни разочарования.

Напротив. Я психую, когда кто-то вроде ее матери или Арского пытается вывести Дину из равновесия. Зверею, когда вижу ее опухшие от слез глаза. И совершенно искренне беспокоюсь, когда отмечаю, как начали выпирать ее острые ключицы.

Именно поэтому я снова скидываю половину своих обязанностей на надежного, словно каменный бастион, Шахова и везу Дину с Марусей к маме. Слежу за тем, чтобы Динина тарелка не пустовала и, словно ребенок, ликую, когда здесь, за городом у нее просыпается завидный аппетит.

И я так отчаянно желаю растянуть эти полные умиротворения мгновения, что сама природа встает на мою сторону.

Пока мы переговариваемся обо всяких мелочах и допиваем заваренный мамой чай, небо заволакивает грозными лохматыми тучами. Крупные капли ударяются в стекла, а потом и вовсе превращаются в бурный поток, способный смести все на своем пути.

Разыгравшееся за окном зрелище напоминает Апокалипсис, и я, конечно, отказываюсь куда-либо выезжать в такую грозу.

— Пойдем.

Я мягко, но требовательно выдергиваю Дину из-за стола и веду в свою старую комнату. Выуживаю из шкафа футболку и приближаюсь к застывшей на расстоянии вытянутой руки от меня девушке.

Я шаг за шагом преодолеваю разделяющие нас сантиметры и ощущаю, как перехожу невидимую черту. Я словно стираю воображаемую границу, поворачиваю время вспять и откатываю все до заводских настроек.

Моя грудь ходуном ходит — чувствам в ней тесно. Ноздри с шумом тягают воздух и вместе с ним таскают Динин аромат. Кровь закипает, как будто в нее впрыснули зажигательную смесь и подожгли.

Никогда не мучившая меня аритмия вдруг атакует.

Но не я один сгораю в этом фантомном огне.

Дину тоже подрывает. Она то сцепляет пальцы в замок, то прячет ладони за спину. То опускает подбородок, то резко его вскидывает, топя меня в невыносимой синеве своих омутов. То набирает полные легкие кислорода, чтобы что-то сказать, то длинно гулко выдыхает.

Это чистой воды сумасшествие. Фатальная необратимость. Точка невозврата.

Детонация неизбежна. Крушение не отсрочить. Можно только наблюдать за тем, как самолет теряет высоту и уходит в крутое пике.

И мы вместе с ним тоже уходим. Несемся вперед на бешеной скорости. Сталкиваемся. И не разлетаемся.

— Ром, я…

Начинает сбивчивым шепотом Дина, но я не позволяю ей договорить.

Впаиваю ладони в ее тонкую талию. Впечатываю ее в стену. Расталкиваю коленом бедра. И прижимаюсь лбом к ее лбу, чтобы вместе с ней выпасть в вакуум.

Зрительный контакт я не разрываю мучительно долго. Впитываю все, что она транслирует мне невербально и возвращаю ей в десятикратном объеме.

«Я скучала, Грозовский».

«Я тоже скучал».

«Я умирала без тебя».

«Я не жил, Льдинка. Я существовал».

«Я каждый день вспоминала, как ты наполняешь водой турку, как варишь кофе и сколько ложек сахара кладешь. Как виртуозно поджариваешь гренки, ловко трешь сыр и вытираешь масло с моих губ».

«Поначалу я каждый день отправлял тебе букеты. Писал послания. Но ты не ответила ни на одно».

«Я до сих пор храню твою рубашку в самом дальнем ящике в шкафу, чтобы Арский не видел. Рука не поднялась выбросить».

«Я до сих пор ношу на цепочке на шее кольцо, которое хотел тебе подарить. Оно напоминает о том, что мы потеряли».

Между нами простираются километры боли, сотни невысказанных слов и обратившиеся в пепел воздушные замки. Но это больше не имеет ровным счетом никакого значения.

Сейчас все решает близость и только близость.

Будущие бывшие. Бывшие будущие. Настоящие.

Сердце молотит тараном по ребрам. Судорога сводит низ живота. Перегрев достигает критической отметки — плавятся клеммы.

И я набрасываюсь на Дину, как оголодавшая зверюга. Раздвигаю языком ее губы и нагло терзаю чувственный пухлый рот.

Пальцы же живут собственной жизнью. Они подцепляют края Дининой блузки и выдергивают их из-за пояса юбки, расстегивают несколько пуговиц и невыразимо нежно касаются молочно-белой кожи.

От этого моего действия Северскую (хоть она и по недоразумению носит пока еще другую фамилию, теперь я называю ее только так) едва не подкидывает, прошивает током.

Да и меня самого шаращит так сильно, что я не могу различить, общая у нас дрожь на двоих или нет.

Мои ласки становятся все более откровенными, движения — все более нетерпеливыми. И, кажется, ничего не сможет нас остановить.

Ничего, кроме звонкого детского голоска, вытаскивающего нас из блаженного марева.

— Мама! Мамочка!

Зовет Дину Маруся, и мы судорожно отлипаем друг от друга, как едва не попавшиеся на горячем школьники. Я поспешно застегиваю пуговицы на Дининой блузке, которые едва не оторвал. Она пытается пригладить взъерошенные мной волосы и выглядит настолько растерянной и милой, что я не удерживаюсь и коротко целую ее в уголок губ.

— А что вы тут делаете?

Я хохочу гортанно и утыкаюсь лбом Дине в плечо.

Ох уж эти прелести проживания вместе с ребенком.

Ойкнув, Дина суетливо меня отпихивает. Да и я не планирую надолго удерживать наш контакт. Отлипаю от нее стремительно и подхватываю на руки проскальзывающую в комнату Маруську.

— Играем в прятки. Я поймал твою маму. Хочешь с нами?

— Хочу!

Марусины глаза загораются неуемным восторгом. Да и меня самого захлестывает азартом.

Я прячу лицо в ладонях и принимаюсь громко считать.

— Один, два, три…

Дохожу до тридцати, а после отправляюсь на поиски малышки. Намеренно нахожу ее не сразу, хоть кончик косички и торчит из-за дивана. Даю ей насладиться игрой, ловлю за талию, когда она меньше всего этого ждет, и долго кружу прежде, чем опустить на пол.

Потом я катаю Марусю на шее. Играю с ней в крокодила. Изображаю то тигра, то медведя, то бегемота. А спустя полчаса, раскрасневшиеся и довольные, усаживаемся на диван в гостиной и наблюдаем за тем, как моя мама трепетно достает виниловую пластинку и запускает граммофон.

Сегодня в эфире звучат «Бременские музыканты», и я мысленно переношусь в далекое детство. В нашу маленькую, но такую родную квартирку. Тогда папа еще был жив. Мама очень старалась создать уют — выращивала цветы на подоконниках, вышивала картины и мастерила самодельные украшения.

Гирлянды с шарами из ниток. Панно из сухоцвета. Подвесные вазоны-кашпо.

По выходным мы собирались в кухне, пили горячее какао с песочным печеньем и слушали сказки. И я ждал вечер субботы с замирающим сердцем больше, чем любой праздник.

— Ничего на свете лучше не-е-ету, чем друзьям бродить по белу све-е-ету! Тем, кто дружен, не страшны тревоги. Нам любые дороги дороги[5]!

Тянет Олег Анофриев в роли Трубадура, и мы весело ему подпеваем. Не замечаем, как время переваливает за десять вечера, так увлекаемся любимым мультфильмом.

— Маруся, солнышко. Уже поздно, давай я уложу тебя спать.

Мама давно сетует на то, что я не женился, и так сильно хочет внуков, что с радостью оттесняет нас с Диной в сторону и сама уводит малышку в детскую.

Мы же остаемся вдвоем. Запись заканчивается, я снимаю иглу с пластинки, бережно прячу ее обратно в конверт и не слышу, как Дина ко мне подходит.

Ее мягкие невесомые шаги тонут в ворсе ковра. Негромкое дыхание прерывается. А тонкие пальчики едва уловимо касаются моего запястья, как будто она боится разрушить воцарившуюся идиллию.

Она осторожно проводит ими по полоске кривого шрама, украшающего мое предплечье, и смотрит на меня долго-долго из-под полуопущенных ресниц прежде, чем попросить.

— Ром, а расскажи, как ты проделал путь от студента, перебивающегося от стипендии к стипендии и хватающегося за любую подработку, к финансовому магнату?

— Просто стечение обстоятельств, — роняю я небрежно, но Дину мой ответ совсем не устраивает.

— И все же?

— Спустя полгода после того, как мы расстались, выяснилось, что у мамы есть дальний родственник в Америке. Он пригласил нас погостить, помог с визой и даже предлагал переехать туда насовсем. Мы отказались, но связи поддерживали. Приезжали каждую зиму. А через пару лет у него обнаружили рак. Неоперабельный.

— Мне жаль, — приглушенно произносит Дина, поглаживая тыльную сторону моей ладони, а я, наконец, признаюсь самому себе, что мне льстит ее интерес, и продолжаю свой рассказ.

— У него не было наследников, поэтому он оставил все состояние мне. Я всего лишь продолжил его дело. Перевел часть активов сюда. Перераспределил денежные потоки. Так что если ты хотела услышать историю головокружительного успеха, то вынужден тебя разочаровать. Я не запустил инновационный стартап. Не придумал какую-нибудь крутую видеоигру, которая бы завирусилась, и не создал какое-нибудь гениальное приложение, которое бы стало популярно во всем мире. Просто воспользовался тем, что вручила судьба.

Ненадолго между нами повисает молчание. А потом Дина привстает на носочки, подается вперед и нежно меня обнимает, заключая.

— Не обесценивай свои достоинства, Ром. Сохранить и приумножить капитал — дорогого стоит.

И столько уверенности в ее словах, столько гордости, что меня прошибает. Рядом с Диной я обретаю умиротворение и покой и не хочу отвлекаться ни на что, вроде вибрирующего на краю стола телефона.

А надо бы.

Потому что там лаконичное сообщение от Шахова, не предвещающее ничего хорошего.

«Как и предполагалось, мудак накатал на тебя заяву».