Глава 24

Дина

После ночи, проведенной с Грозовским, каждая моя клеточка звенит и наполняется эйфорией.

Брошенное уверенным тоном «не строй никаких планов на вечер» одухотворяет и заставляет взмывать по лестнице птицей.

Я окрылена. Я гармонична. Я цельна.

И энергична, как никогда.

Мне хочется обнять целый мир. Добавить в него красок. И любоваться тем, как он будет переливаться всеми цветами радуги.

Видимо, дети тоже чувствуют мой настрой и тянутся ко мне, словно цветы к солнцу.

— Дина Алексеевна, а вы нам обещали экскурсию.

— В Большой театр.

— Посмотреть гримерки и царскую ложу.

Галдят они наперебой, а я не могу сдержать широкой улыбки.

Наша программа включает в себя не только обучение иностранному языку, но и посещение исторических и культурных мест. В сентябре мы знакомились с Булгаковской Москвой, в октябре были на шоколадной фабрике. Теперь на очереди «Лебединое озеро» и магия закулисья.

— На следующей неделе пойдем. Обязательно.

— Ура-а-а!

Громко радуются мои воспитанники, а у меня на душе становится тепло от того, что удается увлечь их чем-то, кроме гаджетов и виртуальной реальности.

Три урока пролетают, как один миг. Я получаю колоссальную отдачу, застываю ненадолго у зеркала, изучая свое отдохнувшее отражение, и бегу в кофейню неподалеку, где меня уже ждут девчонки.

Машу им рукой и огибаю несколько столиков, чтобы приземлиться на свободное место рядом с Верой. Таня с Лизой косятся на меня с хитрым прищуром.

Первой не выдерживает Свободина. Откладывает в сторону меню, облизывает губы и произносит.

— Ну выкладывай.

— Что выкладывать? — беспечно пожимаю плечами, прекрасно понимая, на что она намекает.

— Все! — Лизка нетерпеливо ерзает в кресле и гипнотизирует меня проницательным взглядом. — Светишься, как сотня новогодних лампочек. Любовника завела?

— Жениха, — уточняю я, потому что определение «любовник» применительно к Грозовскому абсолютно меня не устраивает.

Наши отношения вряд ли вписываются в формат «короткие встречи по ночам втайне ото всех».

— Кого?

— Жениха. Рома замуж зовет, — признаюсь я и чувствую, как сердце начинает учащенно биться. — Когда суд разведет нас с Арским, разумеется.

— Счастливая ты, Динка!

Мечтательно вздыхает Свободина и тянется через стол, чтобы сжать мою ладонь.

— Ага. А у вас как дела, девчонки?

— Тоже неплохо. Мы кредит закрыли! Мой подработку нашел, машину чинит. Если ничего не накроется, в марте улетим в Тайланд.

Делится радостью Лиза, и мы взахлеб ее поздравляем.

Спустя пару минут официантка приносит нам кофе, салаты и пирожные, и мы ненадолго затихаем. Пьем божественный латте, наслаждаемся творожным десертом и замечаем, что Соболева погружена в себя.

— А ты чего такая молчаливая, Вер? С разводом проблемы?

— Можно и так сказать. Мой просит забрать заявление.

— В смысле?

— Пришел вчера с охапкой белых роз, оббивал пороги, уговаривал дать ему второй шанс.

— А ты?

— Прогнала. А теперь жалею.

— И что будешь делать?

— Не знаю. Дети по нему скучают, спрашивают, когда папа вернется домой. Да и я сама… Столько лет вместе. Привыкла. Люблю его, дурака, наверное.

Смущенно шепчет Соболева, а я пытаюсь влезть в ее шкуру.

Смогла бы я простить Диму, если бы он раскаялся? Если бы ходил за мной по пятам, заваливал подарками и вымаливал рестарт? Забыла бы предательство и ребенка на стороне?

Нет. Определенно нет.

— Только помучай его хорошенько, если решишь с ним сойтись.

Советует Танька, корча зловещее лицо, а я молчу. В конце концов, это Верина жизнь, и ей отвечать за собственный выбор.

В остальном наши посиделки протекают спокойно. Мы расплачиваемся по счету, прощаемся, и я отправляюсь в школу к Марусе. Жду звонка, думая, что лучше приготовить на ужин. Встречаю малышку на крыльце, ласково ее обнимаю и получаю подробный рассказ о том, как прошел ее день.

Так мы и идем к машине, непринужденно болтая, когда путь нам преграждает мужчина в полицейской форме. Он поправляет душащий его воротник кителя, стирает тыльной стороной ладони пот со лба и недобро щурится.

Отчего плохое предчувствие камнем падает на дно живота.

— Арская Дина Алексеевна?

— Здравствуйте. Чем обязана?

Я невольно задвигаю Марусю за спину и вытягиваюсь в напряженную струну.

— Прошу проехать со мной в отделение для дачи показаний.

— Каких показаний?

— Нам поступило сообщение, что вы удерживаете ребенка насильно.

— Что? Это какой-то бред. Позвоните начальству и уточните информацию, пожалуйста. Здесь, должно быть, чудовищная ошибка.

— Значит, вы отказываетесь выполнять распоряжение сотрудника органов правопорядка?

Уточняет мужчина с неприкрытой угрозой, а я каменею. Сжимаю руки в кулаки и жадно хватаю ртом воздух.

Пока никто не применял ко мне силу. Но что будет, если я начну сопротивляться?

— Нет. Вовсе нет.

Качаю я головой и делаю шаг в сторону служебного автомобиля. Я меньше всего хочу напугать свою малышку, поэтому не предпринимаю попыток сбежать.

Послушно опускаюсь на пассажирское сидение, пристегиваюсь дрожащими пальцами и принимаюсь рыться в сумке.

— Я ведь имею право на телефонный звонок?

— Безусловно.

К моему отчаянию, знающий, как себя вести в подобных ситуациях, Гордей не берет трубку. Марка я боюсь тревожить, зная его взрывной нрав. Поэтому печатаю сообщение Грозовскому.

«Ром, меня задержали. Везут в отделение. Мне страшно».

Дорога тянется так долго, что мне хочется лезть на стену и выть волком.

Сигнал светофора переключается на красный, стоит нам только подъехать к перекрестку. Пробка собирается там, где ее отродясь не было. Словно само провидение против того, чтобы меня тащили в этот чертов участок.

Капитан Лосев, как представился этот служитель закона, недовольно бормочет что-то себе под нос, когда мы встаем в очередной затор. Маруся сидит тихо, как мышка. А я накручиваю себя до такой степени, что судорога сводит по очереди каждую часть тела.

Я никогда не страдала клаустрофобией, но в этот момент мне душно и тесно, как будто я нахожусь не в обычной машине, а в маленькой коробке без кислорода и света.

— Приехали. Выходите.

Возвещает оперативник, а я не могу пошевелиться. Мышцы онемели, ноги превратились в вату.

— Дина Алексеевна?

— Да-да.

Сиплю надсадно и кое-как выкарабкиваюсь на улицу. Прижимаю дочурку к себе и жалею, что не имею достаточно власти, чтобы послать куда подальше этого мента и свалить восвояси.

По мере того, как мы минуем тамбур, или как называется это квадратное помещение с клеткой, в которой сидит дежурный, паника нарастает. Мне кажется, что каждый проходящий мимо мужчина в погонах косится на меня, словно на преступницу.

Мне стыдно, как не было никогда в жизни, хоть я и не сделала ничего плохого.

— Девочка побудет пока здесь. А вас прошу сюда.

Лосев подбородком кивает на смежные кабинеты, а меня едва не смывает волной негодования и злости. Протест зреет, ярость замыливает взор, и я крепче вцепляюсь в свою малышку и хочу разодрать капитану глотку.

— Дина Алексеевна, отпустите ребенка. Иначе мне придется применить силу.

Доносится до меня издалека, и я все-таки разжимаю пальцы. Провожаю взглядом чуть сгорбленную Маруськину спину и мысленно хлещу опера по щекам.

Страха больше нет. На место ему приходит чистейший гнев.

— Никто не причинит вреда девочке, расслабьтесь.

— Я буду жаловаться.

Выпаливаем мы одновременно и ненадолго замолкаем. Лосев копается в ворохе бумаг, чтобы выудить распечатанный протокол. Я изучаю его из-под полуопущенных ресниц.

Невыразительный. Блеклый. Серый. Словно служба в органах стерла с него все краски.

— Итак, Дина Алексеевна…

Капитан монотонно зачитывает мне права, но я его совсем не слушаю. Стряхиваю оцепенение только тогда, когда он принимается надоедливо тарабанить кончиком ручки по столешнице.

— Нам поступило сообщение, что вы удерживаете ребенка против воли.

— Чьей воли? Маруся — моя дочь! — я закашливаюсь, давясь смехом, правда, Лосеву совсем не весело.

Он хмурит бесцветные брови, мажет по мне предупреждающим взглядом и интересуется так гадко, что мне еще больше хочется его придушить.

— Значит, и документы у вас есть? Подтвердить можете?

— С собой нет, конечно. Кто носит свидетельство о рождении на работу?

Отвечаю вопросом на вопрос и, судя по всему, только усугубляю свое и без того незавидное положение. Опер подбирается, как акула почуявшая кровь, и начинает строчить, как из пулемета.

— Место прописки? Где вы фактически проживаете? Вы сообщили отцу ребенка, что не появляетесь по адресу регистрации? Вы отказывали отцу девочки во встрече с ней?

Пропитанные сарказмом фразы летят в меня подобно отравленным дротикам. И я бы точно сломалась, если бы не проводила так много времени с Гордеем и не знала бы, как он ведет процесс.

Поэтому я глубоко вдыхаю и рявкаю на капитана так, что он едва не подскакивает в своем неудобном скрипящем кресле.

— Хватит!

— Что?

— Хватит, я сказала. Я имею право не свидетельствовать против себя. Кажется об этом, Андрей Михайлович, вы «забыли» упомянуть.

— Вы, должно быть, пропустили эту часть моей речи, Дина Алексеевна.

— Пусть так. Я ни слова не скажу больше без адвоката.

— А я арестую вас на сорок восемь часов до выяснения личности.

— Арестовывайте.

Роняю я небрежно, расправляю плечи и, вероятно, ломаю систему Лосевских координат. Он косится на меня так, словно столкнулся с ядовитым насекомым, и не понимает, как действовать дальше.

То ли подозреваемые, задержанные им до меня, вели себя в рамках сценария. То ли инструкция, выданная на мой счет, оказалась слишком шаблонной и ограниченной.

— Мне нужно переговорить с начальством. Не покидайте, пожалуйста, помещение.

Цедит он мрачно сквозь зубы. Опрометью вылетает из кабинета. И хлопает дверью настолько сильно, что с потолка осыпаются куски штукатурки.

Я же до боли закусываю губы. И бегло читаю успокоительную мантру.

Если признаться честно, противостояние с капитаном вытягивает из меня намного больше энергии, чем я хочу показать.

Время снова загустевает как тогда, когда мы плелись в конце пробки, и тянется неимоверно медленно. Я успеваю досчитать до ста и обратно, рассмотреть каждую петельку и затяжку на превратившихся в серые шторы и даже несколько раз перечитать наполовину заполненный протокол.

Я успеваю еще десять раз позвонить брату и снова напороться на длинные гудки. Поглазеть по сторонам и не обнаружить ни кулера, ни графина с водой. И я уже начинаю верить, что Лосев хлопнулся в обморок на ковре у начальства и теперь его спешно откачивают, как за спиной скрипит несмазанная дверь, и раздаются тяжелые шаги, от которых липкий пот струится вдоль позвоночника.

— Ну здравствуй, женушка. Скучала?

Бам!

Это падает крышка на гроб моего терпения. Кто-то невидимый усердно вколачивает в нее гвозди, а я не могу сдержать смеха, рвущегося из груди.

Хохочу так, что на глаза наворачиваются слезы и перехватывает дыхание.

Что бы ни строил из себя Арский, мне не страшно.

Мне противно и мерзко от того, столько времени я потратила впустую. Латала трещащий по швам брак. Надеялась, что мы вернем если не былые чувства, то хотя бы уважение. Полетим к морю, будем бродить босиком по пляжу и неспешно тянуть коктейли через трубочку.

Дура!

Ругаю себя последними словами, а Дима косится на меня так, словно со мной случился припадок и нужно срочно вызывать санитаров.

— Дина?

— Ну привет, — киваю я ему коротко и сразу перехожу в наступление. — Ты совсем крышей поехал, муженек? Выдергиваешь нас из школы, натравливаешь ручных псов и пугаешь ребенка!

— Никого я не пугаю. Просто использую право на общение с дочкой, — растерянно поднимает ладони вверх Арский и не торопится ко мне приближаться, словно боится, что я на него наброшусь.

Не зря, кстати, боится. Потому что гнев во мне плещется через край. Мне даже кажется, что я могу снести его и не поморщиться, так безудержна моя ярость.

— А почему ты не ценил это самое право раньше? Когда «ночевал» в участке? Занимайся своей семьей, играй с сыном, я не держу. Посмотри, в кого ты превратился. Лицемеришь, пакостишь, очерняешь честь мундира. — я обвиняю супруга, превращаясь из испуганной жертвы в хозяйку положения.

По крайней мере, это у Димы перекашивает лицо, и сжимаются в тонкую полоску губы. Не у меня.

— Так это ты со мной сотворила! — оправившись от первого шока, отражает мой выпад Арский и делает несколько шагов, сокращая расстояние между нами. — Ты никогда меня не ценила, Северская! Сохла по своему Грозовскому, пока я пытался положить к твоим ногам целый мир. И стоило ему появиться на горизонте, как ты растаяла и побежала к предателю!

— Положил? Забирай. И только не надо перекладывать с больной головы на здоровую. Ты завел интрижку задолго до того, как Рома вернулся в Москву.

Я отбиваю подачу, не морщась, потому что в моем арсенале вагон и маленькая тележка аргументов. Крепких, приправленных щедрой порцией сарказма и концентрированным ядом. И даже не вздрагиваю, когда Дима подается вперед и впечатывает кулаки в столешницу.

Не впечатляет. Больше не впечатляет.

— Серьезно, Арский. Вдохни. Выдохни. И так по кругу, пока не отпустит. Сходи на курсы по управлению гневом. Посоветуйся с консультантом, как отмыть испорченную репутацию. И отстань, наконец, от нас с Маруськой.

Супруг гоняет воздух ноздрями так шумно, словно у него гипоксия. Я же не могу остановить поток льющихся из меня слов.

— Вот скажи, к чему было столько лет нас терпеть? Воспитывать неродную дочь, ненавидеть меня за то, что родила от другого, улыбаться на семейных праздниках? К чему насиловать себя, если перегорело и не искрит?

Я стреляю в Арского очередью из банальных вопросов, а он смотрит на меня сверху вниз и озвучивает неприглядную правду, о которой я недавно начала догадываться.

— Я нуждался в поддержке твоего отца, вашего клана. Он должен был поучаствовать в моем выдвижении, свести с правильными людьми, сыграть свою роль в предвыборной кампании. И ты должна была.

Едкий смешок снова слетает с моих губ, и я хочу покрутить пальцем у виска и намекнуть Диме, что ему срочно пора на обследование.

Лечат же у нас душевнобольных. Иногда даже успешно.

— Неужели ты думаешь, что после всего папа встанет на твою сторону? Да он закопает тебя, как только узнает, что ты закрыл нас с его любимой внучкой в отделении.

Мои фразы повисают между нами пудовыми гирями. А дальше начинается самая настоящая вакханалия.

В коридоре раздается такой грохот, как будто туда вломились тридцать три богатыря и теперь крушат стены. Долетает чье-то невнятное блеянье, а следом — знакомый родной баритон.

И спустя пару секунд на пороге кабинета появляется великолепное трио. Тяжелая артиллерия в лице моего старшего брата. И Рома с Марусей на руках.

И с них совершенно точно можно писать картину маслом.

Гордей собран, гладко выбрит и готов привлечь зарвавшихся уродов к ответственности. Грозовский взъерошен, взбешен и явно способен разнести здесь все по кирпичикам. А моя малышка немного испугана и растеряна.

Озирается по сторонам и жмется к Роме, как к самому дорогому человеку на свете.

— Мамочка!

Восклицает она взволнованно, и меня подрывает. Я подскакиваю резко, отчего стул валится на пол. И подбегаю к Грозовскому, чтобы забрать у него дочку.

Ласково глажу Марусю по волосам и не перестаю шептать.

— Все хорошо, солнышко. Это просто досадная ошибка. Недоразумение.

— Арский, ты смертник, я не пойму?

Освободившись от драгоценной ноши, Роман стремительно переключается на виновника царящего произвола и грубо встряхивает его за грудки. От удара и очередного перелома носа нас отделяет всего лишь пара мгновений и ледяное Гордеевское.

— Притормози, Гроза. Дмитрий нам сейчас объяснит, на каком основании Дина Алексеевна была доставлена в отделение. Да, Дмитрий?

Тишина. Звенящая. Оглушающая.

— И протокол задержания имеется? Так вот же он. Не заполнен? По какой причине?

Молчание. Многозначительное. Гробовое.

— Что ж, если у служителей правопорядка нет к нам претензий, я так понимаю, мы можем быть свободны?

Высекает сухо Гордей, а Арский багровеет так, что я не удивлюсь, если его хватит сердечный приступ.

Он срывается позже. Когда за нами закрывается дверь. Орет так, что трясутся стекла, и грозит снять с кого-то погоны.

А нас на улице ждет толпа гомонящей прессы.