Глава 18

Адила — Снижаемся! — голос стюардессы и нарастающая суета за дверью доносятся будто сквозь толщу воды. Время замирает. Я остаюсь одна в тесном пространстве, касаясь кончиками пальцев своих губ. Они все еще пылают, обожженные ледяным поцелуем истинного. Мой первый поцелуй. С истинным. Он был таким… противоречивым. Горячий и влажный, сладкий, как запретный плод, но с горьким ядовитым послевкусием его внутренней борьбы. Резко разворачиваюсь к раковине, брызгаю в лицо ледяной водой. Она обжигает кожу, но не может смыть с губ жгучий след, а из памяти — сладкую порочность того, что произошло. Мы приземляемся. И теперь нам с Владом предстоит встретиться по разные стороны этой странной войны. Выхожу, ноги слегка подкашиваются. Направляюсь в бизнес-класс. Воздух здесь кажется тяжелее, чем во время взлета. Ксения уже согнала дедушку, и он мирно посапывает в другом ряду. — Ну как? — блондинка язвительно поднимает бровь. От нее не утаить ничего. — Искры от вас летели по всему самолету. Туалет-то еще целый? Или вдребезги? — С чего ты взяла, что между нами что-то было? — с вызовом откидываю волосы, затем с силой стягиваю их в тугой конский хвост, будто пытаясь укротить собственные распущенные мысли. — Я знаю, что такое истинность, — ее ухмылка становится шире. — Откуда?! — в голосе проскальзывает рычание. Я зла, смущена и разгорячена. — Ты всего лишь человек! Вы даже живете долго лишь потому, что вводите себе нашу лимфу! Я злюсь. Потому что все мое существо ждет не этого мимолетного поцелуя. Оно жаждет полной капитуляции истинного. Хочу видеть, как мой высокомерный Змей падает ниц, и в его ледяных глазах появляется осознание, что я — единственный смысл в его запутанной мрачной жизни. Месть! Какая глупость! Когда я, его истинная пара, нахожусь здесь, готовая сгореть от одного его взгляда! Неужели я одна чувствую эту всепоглощающую жажду? И одну меня разрывает на части от желания? Эта мысль ранит больнее пули. От нее на глаза наворачиваются предательские слезы, но я сжимаю кулаки, прогоняя их. Родители не готовили меня к такому. Они учили ждать, когда истинный придет и заберет свою судьбу, и мы вместе погрузимся в жаркий сладкий грех. Будем любить друг друга, потом у нас появятся малыши. А это что? Игра в кошки-мышки, где Змей вечно ускользает, словно для него есть что-то важнее. Разве может быть что-то важнее нас? — Просто он выводит меня из себя, — выдыхаю, чувствуя, как гнев сменяется горькой безысходностью. — Я знаю. Вижу огонь, что горит в твоих глазах, Адила. — Лучше бы этой метки не было, — слова срываются с губ сами, но я тут же ловлю себя на лжи. Нет, это не так! Я не желаю терять это чувство! — Не говори таких слов, — вдруг шепчет Ксения, и в ее голосе проскальзывает глубокая пронзительная боль. — Тебе дается испытание по силам. Раз твой истинный… — Ледяной кусок дерьма? — заканчиваю за нее с горькой усмешкой. Ксения тихо смеется. — Ну, типа того. Если он такой, значит, такой тебе и нужен. Поверь, истинность наполняет смыслом каждую клеточку, — ее голос становится тихим, призрачным. — А если ее потерять… И смысл уходит. Ты словно остаешься одна в кромешной тьме, где нет ни единого огонечка… ничего, к чему бы хотелось идти. И тут до меня доходит. Ее слова. Ее отстраненность. И тот белесый, едва заметный шрам на руке, мелькнувший из-под рукава куртки. — Ты избавилась от метки, — не спрашиваю, а констатирую, и сердце сжимается от внезапной жалости. — Пристегиваемся! — командует стюардесса, и я механически затягиваю ремень. — Да, — ответ охотницы тонет в общем гуле, но я слышу. Самолет касается земли. Когда мы выходим на улицу, ледяной воздух городка N бьет в лицо, но внутренний холод от признания Ксении пронзает меня глубже. — Ты же сама сказала, — шепчу ей, пробираясь по сугробам к ждущему нас лимузину, — что всем нам даются испытания по силам. Может, это твое испытание? Вернуть свой свет? — Может. Или наказание за то, что однажды я оказалась слишком слаба, чтобы его удержать, — она поправляет рюкзак на плече, и взгляд блондинки снова становится непроницаемым. — Пойдем, машина Ефима Михайловича нас ждет. Город похож на ледяную гробницу. Снег падает густыми тяжелыми хлопьями, заметая все вокруг. Я ежусь, кутаясь в тонкую куртку. Даже внутреннее пламя, обычно жаркое и неукротимое, кажется, потянулось вслед за Владом, оставив меня зябнуть и чувствовать себя покинутой. Валаха и Горана уже и след простыл. В лимузине пытаюсь согреть окоченевшие пальцы. — Даже драконам в такую погоду нужна теплая одежда, — замечает Ксения, и в ее голосе снова появляются нотки привычной сухости. — Видимо… — соглашаюсь, глядя в окно на заснеженное царство. Мы подъезжаем к зданию мэрии, больше похожему на крепость, осажденную стихией. Войдя внутрь, я понимаю, что не стало легче. Холод здесь иной: сырой, пронизывающий, въедающийся в кости. — Пошли, — Ксения ведет меня уверенно, будто здесь ее второй дом. — Может, Ефим Михайлович что-нибудь теплое найдёт. Внутри царит спартанская обстановка. Былое величие мрамора и колонн подавлено грудой лопат и суетой рабочих в оранжевых жилетах. Меня бьет крупная дрожь. — Здесь не топят, что ли? — зуб на зуб не попадает. — Походу, нет, — охотница распахивает массивную деревянную дверь. — Ефим… Михайлович. Мужчина в строгом костюме стоит к нам спиной. Широкие плечи, темные волосы. И от него исходит волна знакомого, леденящего душу холода. Того же, что веет от моего истинного. Словно они высечены из одного древнего льда. Мужчина разворачивается. На его суровом лице рождается легкая, почти невидимая улыбка. — Здравствуй, Ксю… Его взгляд падает на меня. — Решилась-таки прилететь? — Да, — делаю уверенный шаг вперед, — я хочу знать, что натворил мой истинный. — Я расскажу тебе, но не здесь, — задумчиво чешет подбородок белый медведь, — сейчас позвоню, предупрежу Игоря. А пока предлагаю попить чаю. Единственное тепло, что здесь осталось. — А где Кристина? — спрашивает Ксения, — я так… соскучилась по ней. Взгляд Медведева становится глухим, словно стена. — Она заснула…