Глава 31

Адила Мир рассыпается на тысячи острых, режущих осколков. Каждое слово — новый удар. Раду… Валах? Смотрю на широкую спину Горана, на его лысую, испещренную татуировками голову и отказываюсь верить. Воздух густеет, и я в нем задыхаюсь. Из глубин памяти всплывают обрывки знаний, учебники по европейской истории. Раду Красивый. Брат Влада Третьего. Оба — мальчики-заложники, отданные в Османскую Порту. Цена за шаткий трон их отца. Так, краткий курс истории окончен. Жестокий, кровавый урок, растянувшийся на века. Значит, Горан… он же Раду? Брат моего Влада? Так вот почему Влад не убил его в первую же секунду? Чувствовал родную проклятую кровь? Сердце сжимается. Это ведь было шестьсот лет назад! Передо мной не люди, а ожившие тени, ходячие легенды, и я запуталась в паутине их вековой ненависти. — Судя по реакции, малышка-драконица не знает… ничего? — сладкий голос Роксаны Батори вонзается в сознание. Ее глаза вспыхивают алым голодным огнем. — Нет, — ровно, без единой нотки колебания отвечает Горан. Или Раду? Боги, я запуталась окончательно. — В любом случае, — выхожу из-за массивной фигуры парня, чувствуя, как за спиной с тихим шелестом расправляются мои переливающиеся крылья. Они наполняются огненной силой, — мне нужно к моему истинному. И если ты, холодная тварь, встанешь у меня на пути… Глаза вспыхивают золотым огнем, и своды древнего музея отвечают мне низким гулким эхом. Сила первородного дракона, что пробудилась во сне, откликается на каждый удар моего сердца. Страх отступает, смытый волной яростной уверенности. Я дракон. И эта сила моя по праву крови. — Красивая, — ухмыляется Батори, и в ее улыбке нет ни капли тепла, лишь вековой лед. — Но не я твой противник, Адила аль Эаниф, внучка Кадира. — Не заговаривай мне зубы, — шиплю, чувствуя, как горячий и сладкий гнев вскипает внутри. Сжимаю кулаки, и по коже пробегают искры. — Только вот… Раду, — Роксана вдруг обращается к Горану, и ее голос становится ядовито-сладким, — а ты уверен, что когда господарь все вспомнит, он не захочет убить ее? Ведь именно Кадир сделал с ним это… Сердце пропускает удар, замирая. Мой дед? Кадир? Он как-то навредил Владу?! — Не слушай ее! — хрипит Горан, и впервые я вижу на его лице настоящую жгучую ненависть. — Посылаешь малышку на смерть? — выгибает тонкую бровь вампирша. — Я тебе не малышка! — с губ срывается драконий рык, от которого содрогаются витрины и по древнему мрамору бегут паутинки трещин. — Я Адила аль Эаниф! Делаю шаг к Батори. Страха нет. Есть лишь ярость и жгучее желание защитить свое. Мой дракон чует холодную кровь и жаждет ее. — Я дочь Древних, и во мне течет кровь первородного дракона! — еще шаг и сила внутри вскипает, требуя выхода. — Жалкая кровопийца меня не остановит. Последний шаг, и я оказываюсь нос к носу с Роксаной. Она недвижима, как изваяние, высеченное из векового льда. От нее веет могильным холодом. — Аккуратнее с ней, Адила! — предупреждает Горан. Или Раду? Да чтоб тебя! — Я ее не трону, — облизывается Батори. — О да! Такой же взгляд был и у него! У Кадира аль Эаниф! Когда он совершил над Владом ту гнусность! — Какую?! — рычу, и кожистые крылья за спиной трепещут от напряжения. — Господарь сам все расскажет. Когда вспомнит, — вампирша вдруг отступает в тень, открывая мне путь в мраморный зал Влада Третьего. Ее голос становится пророческим, зловещим. — И не снять этих оков, не разбить этих цепей, покуда не сойдутся три жертвы в час искупления. Смерть от руки, вскормленной ненавистью. Жизнь его должна быть прервана не в честном бою, но от руки того, в чьём сердце живёт слепая ярость и жажда мести, не ведающего об истинной сути того, кого он поражает. Что это она бормочет? Какое-то проклятие? — Заткнись! — рычит Раду, и его голос гремит, наполняя зал древней силой. — ЗАКРОЙ СВОЙ РОТ, БАТОРИ! Но она лишь ухмыляется, и слова льются, как яд: — В миг смерти его дева должна пролить над ним слёзы. Но не слёзы скорби или жалости, а слёзы, рождённые от разрыва души, от невозможности жить без него, от всепрощающей любви, что сильнее гнева, сильнее крови и сильнее самой смерти. От ее слов мой дракон издает пронзительный рев, полный боли и ярости. — Слёзы её должны омыть рану, нанесённую рукой ненависти. И в этом акте… любовь к павшему и прощение убийце, будет заключена искупительная жертва, что сокрушит чары. Дальше я не слышу. Потому что из зала Влада Третьего доносится знакомый яростный рык моего Змея. И я бросаюсь туда. Лечу, забыв о Батори, о Раду, обо всем на свете. Влад… В голове лишь белый шум. Я действую на чистом инстинкте, на зове крови. Влетаю в зал и вижу его. Моего истинного. Он стоит спиной к витрине, где под стеклом покоится меч, холодно сияющий в призрачном свете луны. А у служебной двери, как воплощение кошмара, стоит Богдан. Его глаза горят неестественным ледяным светом, лицо искажено гримасой слепой ярости. Он держит Влада на мушке. — Раз ты оказался бесполезен… — рычит он, захлебываясь собственной ненавистью. — СДОХНИ! Не может этого быть! Мир замедляется, превращаясь в череду жутких растянутых мгновений. Не помня себя от ужаса, я бросаюсь к Владу. Выстрел. Оглушительный хлопок, от которого закладывает уши. Пытаюсь закрыть истинного собой, броситься под пулю. Не могу позволить ему умереть! Ни за что! Я люблю его! — НЕТ! — слышу его голос, полный отчаяния и ужаса. Сильная рука отталкивает меня в сторону. Я падаю, больно ударяясь о холодный мраморный пол. Кубарем качусь, отбивая все мягкие места. Вскакиваю на ноги, сердце бешено колотится. Влад все еще стоит. Но на его рубашке уже расползается алое пятно. Пуля попала в живот. — ВЛАД! — вопль вырывается из самой глубины души. Я бросаюсь к нему. Валах пошатывается, его лицо бледнеет. Подбегаю, дрожащими руками распахиваю его рубашку, и у меня перехватывает дыхание. — О, нет… — шепчу в леденящем ужасе. — Серебро… Пуля была из серебра. Его плоть вокруг раны буквально дымится, кожа чернеет и пузырится, а по всему телу, словно ядовитые корни, расползаются черные отвратительные прожилки. — Адила… — истинный смотрит на меня, и в его темных бездонных глазах читается не боль, а удивление. И сожаление. Он падает. Сильное тело обмякает, ноги подкашиваются. Влад пытается дышать, но издает лишь хриплые, прерывистые звуки. БОГИ! НЕТ! — Пожалуйста! НЕТ! ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛ?! — кричу я, не понимая, к кому обращаю этот вопль: к Богдану, Владу или к несправедливому небу. — Держись… Влад… сейчас все будет хорошо… Он хрипит, бледные губы шевелятся, и из уголка рта стекает струйка черной отравленной крови. — Адила… — мое имя на его устах звучит как прощание. — Прости… я… правда… люблю тебя… Его взгляд затуманивается, темные глаза закатываются, теряя последние искры жизни. Прижимаю ладонь к его груди, чувствуя под пальцами слабеющее, прерывистое биение его сердца. Еще один удар… последний… и тишина. Все замирает. Сердце моего истинного останавливается. И мое сердце разбивается вдребезги…