Глава 39

Первый месяц — это сплошная боль. Спина Влада — живая кровоточащая рана. Кости ломаются и перестраиваются с глухим хрустом. Принц падает на колени в поту и собственной крови, смешанной с ледяной изморозью. Кадир стоит рядом, неподвижный, как скала. Его змеиные глаза наблюдают без капли сочувствия. — Ты сражаешься с собственной плотью, — звучит равнодушный голос. — Прекрати. Прими её. Крылья — часть тебя. Влад стискивает зубы до хруста. Ярости нет, она сожжена агонией. Остаётся лишь голая воля. Он перестаёт сопротивляться. Впускает эту чудовищную боль внутрь, позволяет ей течь по позвоночнику, наполняет ею каждую клетку. И в момент, когда сознание готово распасться, что-то меняется. С хрустом ломающегося камня из его лопаток вырываются в мир два огромных крыла. Смолянисто-черные, усеянные ледяными шипами, они тяжело падают на землю, пыля ледяной крошкой. Влад не чувствует триумфа. Он ощущает невероятную тяжесть. И понимание: обратного пути нет. К третьему месяцу крылья уже слушаются. Влад летает над безлюдными ущельями, и леденящий ветер свободы бьёт ему в лицо. Он может по желанию покрыть чешуёй руку, кожа мертвеет, превращаясь в броню из синеватого сверкающего льда. Это больно, но управляемо. Боль становится мерой его прогресса. К шестому месяцу он учится чувствовать воду. Каждую молекулу в воздухе, каждую каплю в далёком ручье. Кадир ставит задачу: поднять воду и заморозить её в идеальную сферу. Сначала получается ледяной дождь. Потом — кривой ком. Наконец прозрачная безупречная сфера повисает в воздухе. Дальше Влад создаёт глыбы размером с лошадь и обрушивает их на скалы. Сокрушительный грохот эхом раскатывается по ущельям. Но вместе с силой приходит одиночество. Он теперь видит мир иначе: не как человек, а как дракон. Чувствует хрупкость всего живого, его мимолётное тепло. И себя в этом мире — одинокого, чужого. Раду смотрит на него со страхом и отвращением. При дворе Влада сторонятся. Принц Валахии становится призраком ещё при жизни. И единственный, кто понимает его суть, Кадир, вызывает уже не благодарность, а растущую леденящую тревогу. Какая цель у существа, способного на такое? Зачем ему ученик? Влад начинает искать слабое место не в упражнениях, а в самом учителе. Раз в неделю он является к Халил-паше. Это уже другой вид тренировки. — Он не изучает тактику, ваше превосходительство. Кадир составляет карту влияния, — говорит Влад, его голос наполнен притворным беспокойством. — Кто кому должен, кто кого боится, кто на ком женат. Он называет это «скелетом власти». И говорит, что зная скелет, можно сломать любую кость, не прикасаясь к плоти. Визирь слушает, не шелохнувшись, а его пальцы, перебирающие чётки, замирают на мгновение. — Продолжайте. — На прошлом уроке он рассуждал об идеях. Что они могут быть страшнее чумы. Что, внедрив в умы толпы одну «правильную» мысль, можно заставить её своими руками разрушить то, что она же и защищает. — Влад делает паузу, позволяя визирю обдумать его слова. — Он смотрел при этом на карту Стамбула. Будто выбирал, куда запустить первую спору. Лицо Халил-паши остается непроницаемым, но в глубине усталых глаз вспыхивает страх. Это уже не угроза наёмника. Это угроза самой империи. Влад видит, как семена, посеянные за месяцы, прорастают глухой, беспощадной ненавистью. Он поливает их тщательно, дозированно. Кадиру об этом ни слова. Дракон слишком проницателен. Это игра на три стороны, где двое не знают, что третий готовит доску для финальной развязки. Влад уже понимает: да, Османская империя — его тюремщик. Но Кадир — стихийное бедствие, которое сметёт и тюремщиков, и тюрьмы, и всё, что внутри. Его нужно остановить. Адже Хатун он видит редко. Мельком. В конце мраморного коридора, в тени кипарисов в саду. Их взгляды встречаются на секунду, и этого достаточно. Но Влад не может не заметить перемен. Цветущая, умная девушка увядает на глазах. Она становится тенью самой себя. Её платья, когда-то сидевшие безупречно, теперь висят на ней, как на вешалке. Щёки ввалились, обнажив изящные скулы, которые теперь выглядят хрупкими. Под глазами тёмные синяки усталости. Движения потеряли грацию, стали медленными, будто каждое даётся невероятным усилием. Взгляд принцессы пуст, устремлён в никуда. Они пересекаются взглядами. В её глазах нет прежнего огня, только глубокая бездонная усталость. Она так же одинока в своей тайне. Влад чуть заметно кивает: Держись. Она в ответ чуть склоняет голову: Я пытаюсь. И растворяется в толпе. Бледное пятно, теряющееся в пестроте шелков и парчи. Адже Хатун тает, и с каждым днём Влад всё отчётливее чувствует тиканье невидимых часов. Их год истекает. Выдержит ли она? Влад выслеживает её однажды ночью. Не из любопытства, а из необходимости понять, что происходит с его сообщницей. Он видит, как принцесса, кутаясь в тёмный плащ, крадётся к старому полуразрушенному охотничьему павильону. Он следует за ней, растворяясь в тенях. В окне виден свет. Влад не подходит близко. Но видит достаточно. Прислушивается. Адже стоит перед драконом. Она не плачет. Смотрит на него снизу вверх, и её лицо искажено не болью, а яростной бессильной потребностью. Она протягивает к нему руку ладонью вверх, как нищая. — Я не могу больше, — хрипло шепчет. — Она жжёт. Каждую ночь. Ты должен… ты можешь это остановить. На внутренней стороне её запястья, в свете масляной лампы Влад видит знак, словно пылающий под кожей. Кадир не двигается. Смотрит на её руку, затем поднимает взгляд на принцессу. В его змеиных глазах нет ни сочувствия, ни гнева. Лишь глубочайшее, леденящее равнодушие. — Я ничего не могу с этим поделать, — говорит он ровно. — Ты чувствуешь связь? Прекрасно. Терпи. — Но это не просто связь! — в голосе Адже Хатун прорывается отчаяние. Она делает шаг к дракону. — Она разрушает меня! Я чувствую тебя, а ты… — А я ничего не чувствую, — отрезает Кадир. — Ничего. И не буду. Ты лишь побочный эффект древних законов, которые даже мне не подвластны. И ты мешаешь. Последние слова он произносит с лёгким, едва уловимым шипением. Это не ярость. Адже Хатун его раздражает. — Перестань приходить и показывать мне это, — он бросает взгляд на запястье, полный такого отвращения, что даже Влад чувствует, как по его спине пробегает холодок. — Твоя слабость — твоя проблема. Не делай её моей. Адже дергается, словно от пощечины. Надежда сходит с её лица, оставляя лишь пустоту и страшное понимание. Она не нужна тому, к кому ее тянет так сильно… Кадир поворачивается к ней спиной, словно Адже Хатун не принцесса, а служанка. — Уходи. И если ты хоть раз ещё посмеешь прийти сюда со своими жалобами, я не буду так вежлив. Она ещё секунду стоит, сжав в кулак руку с мерцающим знаком, будто пытаясь спрятать позор. Потом разворачивается и почти выбегает в ночь, прижав ладонь к груди. Кадир ещё некоторое время стоит, глядя в потухший камин. Потом с тем же видом лёгкого раздражения закатывает свой собственный рукав. На его запястье, на том же самом месте абсолютно идентичный знак. Он смотрит на него без интереса, будто на случайное родимое пятно, и резко дергает рукав вниз, скрывая метку. Ему стыдно за неё? Или он просто хочет забыть о её существовании? Влад отступает в темноту. Он не понимает природы этой связи. Но понимает суть. Кадир — не учитель и не союзник. Он сила, которая отвергает всё живое. Всё, что может быть слабостью. Он способен на жестокость не в порыве ярости, а в состоянии полного бездушного спокойствия. Это хуже. Это страшнее. Влад возвращается в свои покои. Он стал драконом. Раскачал устои империи. И нашёл главный нерв своего учителя — абсолютную бесчеловечную холодность, перед которой меркнет даже его собственный лёд. Эту холодность нельзя ослабить. Её можно только уничтожить, пока она не уничтожила всё остальное. Ради Адже, которую эта связь обрекает на медленную смерть. Ради себя. Ради хрупкой, тёплой, глупой жизни, которую Кадир с таким равнодушием готов стереть с лица земли…