Глава 41

Кадир корчится на промерзшей земле, хватая ртом воздух короткими, прерывистыми рывками. Его тело терзает ужасающая, всепоглощающая пустота. У огненного дракона будто вырвали часть души. Влад стоит над ним, сжимая в руке отцовский кинжал. Ледяная ярость от содеянного и холодный ужас от разыгранной над ним игры сжимаются в груди в один ясный, неумолимый вывод. Я должен добить его. Сейчас! Пока он слаб. Пока эта сила, обратившая жизнь в пепел, не оправилась. Принц поднимает клинок, и отблеск заходящего солнца скользит по лезвию, уже очищенному серебряным чудом. Он делает шаг вперед. Но лес взрывается. Грохот брони, лязг стали, хруст ломающихся веток — все это обрушивается на поляну разъяренным потоком. Со стороны дворца со всех сторон высыпают янычары личной гвардии султана. Впереди принц Мехмед. Лицо будущего повелителя, обычно сдержанное, искажено первобытным ужасом и яростью. Его взгляд выхватывает из полумрака Влада с кинжалом, замирает на бездыханном бледном теле Адже Хатун в ее серебристом окровавленном платье, и в его глазах созревает сокрушительный приговор. — ВАЛАШСКАЯ ЧУМА! — ревет седой паша с окровавленной повязкой на голове, указывая ятаганом в сторону Влада. Картина говорит сама за себя: убитая принцесса, чужой принц с оружием в руках, избитый Кадир. Мгновение тишины натягивается, словно тетива. Потом Мехмед, не в силах вынести эту паузу, срывается с места. — ВЗЯТЬ ЕГО! На Влада обрушивается ураган стали. Но там, где должен быть страх, теперь лишь ледяная ясность. Его тело, отточенное месяцами драконьих тренировок и годами подавленной ярости, движется само. Первого янычара, заносящего ятаган, он встречает не отступлением, а встречным шагом. Блок предплечьем, короткий страшный выпад кинжалом и теплая струя брызгает на землю. Второй, пытающийся ударить сбоку, получает локтем в горло и с хрипом падает. Влад не просто отбивается, он демонстрирует силу. Использует их же численность против них: отталкивает одного под копья других, ломает запястья, наносит точные, выводящие из строя удары. Он движется среди них, как холодный смерч, и каждый его шаг, каждый взмах — послание: Я не та жертва, которой был. Мехмед, видя, как падают его лучшие воины, с яростным криком бросается вперед, забыв о всякой осторожности. Его меч свистит, разрезая воздух. Сердце шехзаде полно слепой ярости. Влад парирует удар перекрестьем кинжала, на миг их взгляды встречаются. Ледяной расчет против кипящего безумия. Затем Влад делает резкое движение запястьем, отводит клинок и свободной рукой наносит короткий сокрушающий удар локтем прямо в солнечное сплетение принца. Мехмед с хрипом складывается пополам, падая на колени, задыхаясь. И этого достаточно. Контроль больше не нужен. Боль в спине, всегда таившаяся под кожей, вырывается наружу не криком, а величественным ревом. Спину Влада разрывают изнутри два огромных крыла. Они расправляются с ледяным шелестом — кожистые, темные, как сама ночь, усеянные по краям острыми синеватыми шипами, словно сосульками. Чешуя, похожая на иней, ползет по левой стороне его лица, захватывая скулу, висок, превращая плоть в броню. А глаза загораются ярко-синим пронзительным светом, и зрачки сужаются, растягиваясь до змеиных. Принц стоит перед османами. Уже не человек, а воплощение древней, чуждой им мощи, и из его груди вырывается низкий рык, в котором смешался рев зверя и вой метели. — Брат! Остановись! Это голос Раду. Он выбегает на поляну. Его взгляд, полный ужаса, скользит с крылатого чудовища, в котором едва угадываются черты брата, на тело Адже. И в его глазах происходит страшная перемена: страх тонет в волне всесокрушающей личной потери. Адже была его другом, отдушиной, тихим бунтом. Он искренне любил ее. — Ты… ты убил ее… — голос Раду срывается. — Ты убил единственное, что здесь было… светлого. Я всегда знал! Всегда чувствовал, что в тебе сидит чудовище! Отец был прав, отправив тебя сюда! Проклятый! ПРОКЛЯТЫЙ ДРАКОН! Мехмед, с трудом поднявшись, хватает Раду за плечо, удерживая от самоубийственной атаки. Тот бьется в его хватке, не сводя с Влада глаз, полных ненависти. Принц в последний раз окидывает взглядом эту сцену. Корчащегося в темноте Кадира. Труп невинной принцессы — жертвы игры, в которую он и сам был втянут. Лицо брата, искаженное окончательным бесповоротным отречением. И кольцо солдат, которые теперь смотрят на него не как на мятежного заложника, а как на порождение тьмы, которое нужно уничтожить. Все связи разорваны. Все долги оплачены кровью. — Ты сам выбрал свою клетку, Раду, — говорит Влад, и его голос звучит иначе: низко, с ледяным эхом, словно доносясь из глубины пещеры. Это голос господаря, а не пленника. — И своих тюремщиков. А я выбираю свободу. Когда мы встретимся вновь — это будет на поле боя. Не как братья. Как враги. Он не ждет ответа. Мощные мышцы спины напрягаются, и ледяные крылья с силой, способной согнуть деревья, взметаются вверх. Вихрь из снега, хвои и обломков веток поднимается, заставляя янычаров зажмуриться и отпрянуть. Влад взмывает над темнеющим лесом, над позолоченными куполами Эдирне, которые теперь кажутся игрушечными. Холодный ветер бьет ему в лицо, но это ветер свободы. Он летит на северо-запад. К Дунаю. К Венгрии. К королю Хуньяди. К своей войне, своему трону, своей настоящей судьбе. Внизу, на окровавленной поляне, остается его прошлое. Его брат. Его юность. Его человечность…