Глава 53

Адила Москва встречает нас ледяным концом света. Самолёт вонзается в белую мглу, и когда мы спускаемся по трапу, холод хватает меня за горло. Он будто мёртвый. Словно его выдохнуло что-то давно истлевшее. Внутри терминала пустынно и тихо, как в склепе. Тусклый свет ламп едва борется с белесой тьмой за окнами. Метель воет за окном, заполняя всё пространство. Горан, не говоря ни слова, растворяется во тьме и возвращается за рулём фургона с затемнёнными стёклами. Мы залезаем внутрь. Богдан съёживается на заднем сиденье, Влад молча смотрит в окно, его профиль кажется высеченным из мёртвого льда. Дорога в дом Драгана — это путешествие по краю безумия. Сугробы громоздятся неестественно, будто их намела не стихия, а слепая злая воля. Город-призрак. Замёрзшие машины, занесённые по крыши. Редкие огоньки в окнах, как последние угольки в пепелище. Но это ещё не самое страшное. Хуже всего разрывы. Мы проезжаем мимо детской площадки. Горка, качели — всё сковано толстым синеватым льдом. И прямо над ней в воздухе зияет… дыра. Невидимая граница, за которой колышется иное пространство. Я вижу ту же площадку и на ней полупрозрачные, как смоляные тени, фигурки детей. Они бегают, смеются беззвучно, их лица словно размытые пятна. Одна из теней медленно поворачивает голову в нашу сторону. Пустые глазницы встречаются с моим взглядом. И я чувствую леденящий душу абсолютный голод, исходящий из этого разрыва. Картинка держится секунду и рассыпается, как дым, оставляя после себя только горький привкус тлена и тишину. — Мир мертвых просачивается сюда, — хрипит Горан, не отрывая глаз от дороги. — Разрывы становятся шире. Скоро они сольются. Едем дальше. Пустынная парковка у огромного тёмного ТЦ. И снова разрыв. Там среди призрачных машин бродят тёмные расплывчатые силуэты. Их много. Они двигаются туда-сюда бесцельно, как заводные куклы с испорченным механизмом. Один из силуэтов останавливается, будто чувствуя наше тепло, жизненную силу. Он делает шаг к границе разрыва, протягивает руку, и тут фургон проваливается в яму. Картинка пропадает. Во мне клокочет драконица. Она чует смерть, древнюю и холодную. И она ненавидит её. Наконец, из белой тьмы, как мираж, проступают мощные очертания деревянного дома Драгана. В окне на первом этаже горит тёплый, живой, янтарный свет. Он манит, как единственная путеводная звезда в этой замерзающей вселенной. Фургон ещё не полностью остановился, когда я выскальзываю из него, проваливаясь в сугроб по пояс. Снег скрипит, как кости. Я борюсь с ним, плыву к крыльцу. Моё сердце бешено бьётся, но не от страха, а от дикого нетерпеливого предвкушения. Дом! Они здесь! Я колочу кулаками в массивную дубовую дверь, не чувствуя ничего, кроме жгучей потребности увидеть своих друзей. Услышать их. Убедиться, что с ними все в порядке. Дверь открывается. Волна тепла, пахнущая жаром камина, сушёными травами и жизнью, окутывает меня с головой. На пороге стоит Марья. В огромном вязаном свитере, с распущенными белыми волосами. Прекрасное лицо волчьей ведьмы выглядит измождённым, но, увидев меня, оно озаряется чистым облегчением. — Адила! Боги! — хрипит Марьяша и втягивает меня внутрь, в объятия хрупких рук. Я вжимаюсь в неё, вдыхаю родной запах подруги, почти сестры. На секунду мир сужается до этого тепла и крепкого живого биения сердца под щекой. Следом за мной в прихожую вваливаются остальные, неся с собой запах мороза. Влад, Горан, Богдан. Я отрываюсь от Марьи и выглядываю из-за спины ведьмы. Драган стоит у камина, огромный и неподвижный, как гора. Он кивает Владу и Горану коротко, по-деловому. Ксения и Егор сидят на широком диване, они похожи на повзрослевших за ночь детей. В углу стоят оборотни. Их жёлтые глаза сверкают в полумгле, оценивая новых гостей, задерживаясь на Богдане. Сербская стая… А потом мой взгляд находит их. И всё внутри замирает. Мама. Она выходит с кухни и бежит ко мне. Её глаза наполняются алым пламенем. Я тону в шелковистой теплоте её объятий, в знакомом запахе сушёных хризантем и тлеющих углей. — Девочка моя, — шепчет дрожащим голосом. Она ощупывает меня, будто проверяя, цела ли я, реальна ли. Чувствую направленный на меня тяжёлый тёплый взгляд. Я выныриваю из маминых объятий и встречаюсь с ним глазами. Папа Али. Он стоит в нескольких шагах, не суетясь. Высокий, с осанкой воина, наблюдающего за полем боя перед битвой. В его янтарных змеиных глазах буря: облегчение, боль, горечь и вопрос. Папа смотрит на меня, и я вижу, как он сканирует меня всю, от растрёпанных волос до сапог, выискивая следы ран, слабости, перемен. Али делает шаг вперёд. Кладет массивную горячую руку мне на макушку. Это жест из детства. Грубоватый, но бесконечно нежный. Ритуал. Довольно прикрываю глаза. — Адила, сокровище мое, — произносит он. И в этот момент метка на моем запястье подаёт сигнал. Она… затихает. Будто дракон внутри меня, увидев Древнего, на мгновение замирает, оценивая. Странное чувство. Именно в этот момент шаги Влада гулко отдаются в тишине. Мой дракон выходит в центр гостиной. Белый свет из окна падает на него, делая похожим на призрака, на ледяную статую, сошедшую с пьедестала. На нём нет уже ни инея, ни видимых крыльев. Только его присутствие. Его холод… Тишина падает на комнату внезапно и абсолютно. Даже треск поленьев в камине кажется оскорбительно громким. Ладонь отца медленно соскальзывает с моих волос. Он разворачивается. Это движение хищника, занимающего позицию. Папа встает между мной и Владом. Как преграда. Как вызов. Их взгляды сталкиваются. Ни слова. Ни звука. Но воздух между ними закипает и кристаллизуется одновременно. Янтарный огонь древней крови Кадира встречается с синим бездонным холодом вечного льда. В этом молчаливом противостоянии проносятся века вражды, боли, предательства и той самой «гнусности», о которой шипела Батори. Папа смотрит на Влада и видит того, кто повёл его дочь в самое пекло. Мой истинный смотрит на Али и видит эхо своего мучителя. Это длится вечность и мгновение одновременно. Мамины пальцы слегка сжимают моё запястье. Драган хмурится. Сербы в углу замирают, как каменные изваяния. Я застываю. Разрываюсь между тем, кто я… дочь или истинная. Между кровью, что течёт во мне, и связью, что спасла мою душу. Дом, который секунду назад был спасением, вдруг становится полем битвы Древнего и Первородного.