Глава 11. Ульяна

Каким-то странным образом меня вырубило на несколько часов. И только очнувшись от непродолжительного, но глубокого сна, я поняла, что попала в беду. Никто не знает, где я. Если отец меня и ищет, то наверняка считает, что я нашла пристанище в доме одной из подруг. Мама Игоря не видела Скуратова, поэтому ещё большой вопрос, поймёт она, что в доме был посторонний, или нет. А значит, скорее всего, все считают, что я в одиночку покинула дом и моей жизни ничего не угрожает.

Мне было мало услышать, что Богдан тот самый бандит. Я бы не поверила этим словам, вероятнее всего, смогла бы себя убедить в обратном, обмануться, ведь так куда проще жить – в неведении. Но, когда увидела Стрелка в действии, стало очевидно, что никакой ошибки быть не может. Мальчик из обеспеченной семьи, лучший студент выпуска, подающий надежды юрист, выдающийся спортсмен с множеством наград и опасный преступник в одном лице. Слишком много граней для одного человека. Я поняла, что за свою недолгую жизнь так и не научилась разбираться в людях, а после знакомства с Богданом, возможно, сей опыт у меня и не появится. 

Отец со злостью рассказывал, что этот бандит, член преступной группировки, наводившей ужас на город, не допустил за время своей «карьеры», чтобы его физиономия стала известна органам. Я слушала эти вечерние сводки рабочих будней подполковника милиции за ужином, как внемлют дети сказкам про злого Серого Волка, который может утащить тебя в лес за непослушание. Но ведь я была хорошей девочкой, за что? 

Отчаявшись найти свой сотовый телефон и подозревая, что Богдан захватил его с собой, я присела на пару минут отдышаться и подумать, какие имею варианты. А их было ничтожно мало.

Ну ведь неспроста никто кроме его собратьев по оружию не знает, кто такой Стрелок, вероятно, тех обывателей, кто в курсе его личности, он просто убирал. Мне не хотелось проверять, сколько в Скуратове осталось того студента, которого я когда-то встречала в коридорах университета, есть ли там ещё гран человечности, поэтому, в моем случае, единственно верным решением будет бежать. Когда мы ехали к лесному домику на автомобиле, мне отчего-то показалось, что шоссе совсем недалеко, а может, это было из-за того, что Богдан одним своим прикосновением ввёл меня в гипнотический транс и я успела забыть обо всём на свете. Я так рассчитывала, что смогу дотемна выйти к дороге, поймать попутку и вернуться в город, но моим чаяниям не суждено было сбыться. 

Этот лес напоминал мне жуткий лабиринт, я плутала по нему, но спрятанные под толстым снегом, по которому ещё не ступала нога человека, тропы вели меня всё время в одном и том же неверном направлении – ходила я по кругу. Ноги уже не слушались, сил не было, есть хотелось дико, а взять из дома провизии в путь мне ума не хватило. В какой-то момент моё отчаяние достигло апогея, и я просто сползла на землю под деревом, зарывшись в снег, как в одеяло, и ждала, когда волки придут грызть мой бок. Но волк пришёл и спас меня. 

Как бы я ни злилась на него, как бы ни испытывала отвращение к его виду деятельности, но, вновь поймав его взгляд, я с радостью забыла обо всём. Обнимая Богдана, я ощущала дрожь, проходящую сквозь его тело, и, когда я осознала, насколько он был напуган моим отсутствием, странное, необъяснимое чувство захватило меня с головой, окунуло в бездну безграничной радости и оставило в ней тонуть. На короткий миг моё сознание оказалось полностью выведенным из строя и мне стало совершенно безразлично, кто такой Скуратов, он бандит или просто парень, в которого я влюблена. Была влюблена когда-то. 

Выбежав из ванной комнаты, после того как меня вернули в тёплое убежище дома, я встала как вкопанная, рассматривая широкую спину молодого человека, перевернутым треугольником сужающуюся в талию и узкие бёдра, на которых низко сидели джинсы. В сотый раз в голове я сравнила Богдана и Игоря, и высокая фигура первого снова одержала победу. 

Он стоял в какой-то скрюченной позе, и моё восхищённое сознание не сразу обратило внимание на квадратный пластырь, на котором отчётливо выступали пятна крови. Стоило Скуратову повернуться лицом, дыхание и вовсе остановилось где-то в горле, на вдохе, заставляя меня задыхаться, пока я изучала большую татуировку в виде волка, берущую начало от запястья, поднимающуюся к плечу и уходящую на грудь. Тело животного состояло из ничего не говорящих мне символов, а вот морда с раскрытой пастью в хищном оскале, казалось, оживала на торсе при движении мышц, настолько реалистично её изобразил художник. 

Я осознала, как глупо и потешно выгляжу, лишь когда Скуратов меня поддел, а до этого момента с открытым ртом и едва не капающей на пол слюной любовалась лишённым грамма жира, атлетически сложённым, почти совершенным мужским телом. 

Должно быть, Богдан решил, что я слабовольное создание, стоило мне признаться, что я не могу поднять на него руку с иглой. Ему невдомёк, что мне от одной мысли о той боли, которую я ему причиню, делалось дурно до тошноты. Но его рана разошлась из-за моей попытки бегства, едва не приведшей к печальным последствиям, а значит, я и должна сделать всё, чтобы он выздоровел.

После «операции», обессилев, он уснул. По крайней мере, я очень хотела верить, что Богдан не находился в бессознательном состоянии. Укрыв его, я сидела рядом с ним на постели, время от времени проверяя, не поднялась ли у молодого человека температура, и украдкой изучала его татуировку. Как изголодавшаяся, дорвавшаяся до вожделенного тела самка, впитывала в свою память его образ, понимая, что ещё не скоро в моей жизни появится индивид, которым можно любоваться как созданной согласно золотому сечению скульптурой. 

К утру меня всё же сморил сон. 

Почувствовав на веках режущие холодные лучи солнца, я нервно, испугавшись, что за это время состояние Богдана ухудшилось, поднялась. Казалось, молодой человек за всю ночь не произвёл ни одного движения. В той же позе, закинув руку за голову, он лежал, когда я умудрилась отключиться. Я склонилась над ним, вглядываясь в безмятежное лицо, с разгладившейся меж бровей морщинкой. Вроде спит. От его тела исходило тепло, как от печки, и я коснулась его лба губами, как это делала мама, проверяя в детстве мою температуру. Жара нет. Выдохнула, не в силах признаться самой себе, что просто хотела до него дотронуться. В этом уединении, когда кажется, что в мире никого кроме нас нет, я понимала, что иной возможности вот так, на расстоянии вытянутой руки, понаблюдать за спящим хищным зверем мне не представится. И с замершим в груди сердцем изучала длинные изогнутые ресницы, на зависть любой девчонке. Набравшись смелости, стянула немного простыню вниз, чтобы проверить закрытую пластырем рану. 

При дневном свете смотреть на его полуобнажённое тело оказалось ещё опаснее. Во рту пересохло, дыхание стало рваным, поверхностным, а пульс участился, пока считала кубики на прессе и рисунок родинок, представляя, как соединила бы их языком. Любопытство подстёгивало опустить одеяло ещё ниже. Туда, куда ведёт путь дорожка волос от пупка к чёрным боксерам, которые вчера успела досконально изучить, пока штопала раненого. Больной пошевелился, согнув ногу в колене. Замерла, а затем выдохнула, радуясь, что не застигли на месте преступления. Я убеждала себя, что это лишь небольшая исследовательская миссия во благо человечества в единственном лице. Моём лице. 

Придвинулась чуть ближе к нему, чтобы внимательнее изучить символы, покрывающие руки. Только вот взгляд как примагниченный стремился туда, где под одеялом спрятана часть тела, беспокоившая моё сознание. На секунду стало не по себе, и я воровато посмотрела на лицо Богдана. Нет, показалось. Спит. 

Судорожно облизываю губы и стягиваю одеяло нечаянно ниже, чем планировала. Просто научный интерес. Ничего более. Я только посмотреть. Как в поликлинике в длинной очереди из старушек, хочется оправдаться тем, что мне нужно заглянуть к врачу на секундочку – спросить.

Поймала себя на мысли, что, вероятно, уже чёртову минуту на него пялюсь. Да-да, именно на него. Как человек, попавший под обвал лавины и не способный пошевелиться, хотя отлично понимает, что его вот-вот придавит тонной снега, я наблюдала за натянутым тканью белья членом. В голове сразу пронеслись тысячи мыслей. Начиная с того, что ему не двенадцать лет и у него не должно быть стояка каждое утро, или должно?! Заканчивая размышлениями о количестве крови в его организме. Видимо, достаточно, раз хватило на мощную эрекцию. 

– Поможешь? – раздаётся наглый вопрос хриплым со сна голосом.

Я отскакиваю как ужаленная и в ужасе смотрю на него. Он давно следил за мной. Теперь уверена, что он просто насмехался, притворяясь спящим. Мне жарко, щёки, всё лицо, уши охвачены пламенем стыда. Сползаю с кровати, намереваясь сбежать от него немедля на противоположный конец света. Но у Богдана другие планы. Он неожиданно ловко успевает поймать меня за щиколотку и с лёгкостью вернуть на место. Рядом с собой. 

– Справишься сам, – отвечаю, дуя на упавшую на лицо прядь, упираясь в его плечи, – судя по всему, ты достаточно здоров.

– Ты же хочешь. Я вижу, – произносит совершенно серьёзно, и лишь сейчас замечаю, насколько тёмен его взгляд. Нет, там не буря. В нём смерч, который сметает всё на своём пути, затягивает в смертоносную воронку силой неконтролируемого стихийного бедствия и уносит дальше.  

Скуратов не ждёт ответа. Одним движением он переворачивает меня на спину, нависнув надо мной своими внушительными габаритами. Чувствую, как часть этого «габарита» вжимается в моё бедро. Он возбуждён, и там, под его кожей, уже не рассудительный парень, а животное, которое при желании возьмёт то, что посчитает причитающимся ему. 

Я смотрю на него широко распахнутыми глазами. Из моей памяти с такой лёгкостью выветрились воспоминания той ночи, когда он сделал мне больно. Не только тело, но и душу сумев вывернуть наизнанку. И сейчас меня вновь накрыло чувство опустошённости, как тогда, в клубе, когда я сползла после совокупления с ним со стола, собирая по частям остатки гордости и одежды. 

 Вдруг стало страшно, что всё это вновь повторится. Только вот такси я отсюда вызвать не сумею, а зализывать раны здесь не выйдет. 

Возможно, он прочитал эти опасения в моих глазах, возможно, просто передумал, потому что его настроение в один миг переменилось. Вихрь стих, тучи рассеялись. 

Богдан поднялся с меня, сев на колени, и потёр переносицу.

– Бля, Бэмби, не смотри так, я не железный, – как-то сдавленно просит, и я соображаю, что глаза снова, как назло, вперились в бугор под боксерами. Совершаю стремительное и позорное бегство в ванную в надежде, что вода смоет неловкость и возбуждение. Как можно хотеть с непреодолимой силой и не хотеть одновременно?

Я вышла из ванной, без спроса завернувшись в махровый халат, который показался свежим, посчитав, что имею право пользоваться чем угодно, раз я здесь не по своей воле. Несмотря на отдалённость от населённого пункта, к моему удивлению, сруб был весьма комфортным и обошелся, уверена, в копеечку. 

Богдана в доме не оказалось. Он стоял на крыльце, прислонившись к деревянным перилам. На нём только джинсы, домашние тапочки и накинутая на голое тело куртка. Дым от сигареты вместе с холодным воздухом выходил изо рта, и я, замерев по ту сторону от окна, наблюдала за его движениями. Меня почему-то завораживало то, как он подносит сжатую между пальцами сигарету ко рту и затягивается, смотря куда-то в глубь леса. Захотелось проникнуть к нему в голову, прочитать самые потаённые мысли и хотя бы чуть-чуть понять. Но чего следует ожидать от волка? Какие принципы могут быть у того, кто лишён гуманности, а как иначе можно хладнокровно забрать жизнь и сделать это своей профессией?

И инстинкты у него волчьи. Оборачивается, будто точно знает, что застанет вновь меня врасплох, и тушит сигарету. 

Он возвращается в дом, принося с собой холодный воздух, полоснувший по моим босым ногам. Кутаюсь глубже в халат, словно в надежде, что он сможет меня защитить от него. Только взгляд у Богдана такой, будто он способен видеть сквозь одежду. 

–  Тебе лучше? –  спрашиваю, чтобы снять напряжение, не сразу сообразив, как двусмысленно звучит вопрос. Понимаю, насколько крупно оплошала, лишь по веселому взгляду Богдана. 

– Ты о члене или о ранении?

От Скуратова исходит запах табака, смешанный с морозной свежестью. Вбираю его в лёгкие с очередным вздохом и прикусываю свой глупый язык, злясь на Богдана, но ещё больше – на себя. Он снова надо мной смеётся, и очевидно, ему приносит это огромное удовольствие. Мне не удаётся распознать, где Богдан настоящий, а где лишь маска, которую он хочет мне продемонстрировать. 

– Если о члене, то спасибо за заботу, пока ты была в ванной, я пофантазировал о тебе голой и стало несколько легче, – обыденным тоном произносит, будто мы ведём светскую беседу. Я смотрю на него огромными глазами, не веря, что он может говорить о чём-то подобном вслух. Всё больше кажется, что такое понятие, как стыд, не заложили в его программу при рождении. Его мало заботят нормы морали и нравственности, которые заполняют мою голову.

– Ранении, – глухо поясняю под его неотрывным взглядом, сожалея, что, прежде чем выйти из ванной, не оделась, но там было слишком жарко. 

– Жить буду, Бэмби.  

Он снимает куртку, вешает на крючок и копошится некоторое время в карманах. Стоит ему повернуться, как я вновь испытываю острое смущение из-за неконтролируемой реакции собственного тела на него. Вид его неприкрытой одеждой груди и плоского живота заставляет пульс биться чаще. Чем ближе он подходит, тем сильнее мне кажется, что у меня вот-вот начнётся гипервентиляция лёгких.

 Всё это совсем не для меня. Я – это тихие вечера дома за книжками, посиделки с друзьями и размеренное существование. С ним все чувства обостряются. Он ко мне не притрагивается, но я всё равно горю от осознания, что Богдан рядом. Разум отходит на второй план, мысли приглушаются. В голове только белый шум и помехи. Связь между мозгом и сердцем прервана. 

– Это твоё, – кладёт мне на ладонь браслет, доставшийся от мамы, с которым я попрощалась в тот вечер, когда на меня напала банда доморощенных преступников. Теперь-то я знаю, как выглядят настоящие. 

– Где ты его нашёл? – интересуюсь. Была уверена, что оставила его где-то в снегу.

– У себя дома. Садись за стол, Бэмби, я приготовлю нам завтрак. 

Слушаюсь его безропотно, даже не подумав предложить свою помощь. В доме почти всё из натурального дерева, и я забираюсь на высокий стул, кладу локти на стол, с интересом наблюдая за Богданом. Он делает всё ловко, быстро, не допуская ни одного лишнего движения. Уже через пару минут до меня доносится умопомрачительный запах кофе и яичницы. Я едва не падала в обморок от голода, потому что вчера так ничего и не поела. Зато вымотана и истощена до предела. 

– Когда я смогу вернуться домой? – спрашиваю, как ребёнок, которого похитили из садика. 

Богдан смотрит на меня, и я улавливаю в его взгляде разочарование. 

– Вернёшься, и всё начнётся по кругу, – заключает он, не спеша расправляясь с едой. 

– Это тебя не касается, – мой голос излишне резок, но я действительно не понимаю, почему он вмешивается в жизнь совершенно постороннего человека. – Та ночь ничего не значит и никак нас не связывает. Ты получил своё, я – своё, не стоит пытаться меня спасти. 

Его вилка со звоном летит в тарелку, и я вздрагиваю, не понимая, что вызвало в нём такую волну раздражения. 

– Ты трахалась со своим хером? – он откидывается на спинку стула и смотрит на меня как-то странно. Даже не сразу догадываюсь, о ком речь, а поняв, просто недоумеваю. В его серых глазах только ледяной холод и злость. Плотно сжатые губы подсказывают, что этот разговор ничего хорошего мне не принесёт. 

– Не твоё дело! – мной движет какой-то странный, необъяснимый азарт, и я иду у него на поводу, хотя понимаю – играю с огнём. 

Богдан пресекает мою попытку уйти и впечатывает меня спиной в стену. Слишком много обнажённого тела, мне некуда деть свои руки, и я кладу ладони на его грудь, туда, где проложен орнамент татуировок. Соприкасаясь, наша кожа буквально начинает высекать искры. Кажется, что вот-вот этот деревянный домик сгорит дотла. 

– Когда я тебе вопрос задаю, ты отвечаешь. Поняла? – он до боли сжимает мой подбородок, позволяя смотреть только в свои глаза, и никуда более. Передо мной сейчас тот бандит, что избивал бритоголового у придорожного кафе. Я боюсь его и одновременно с этим испытываю непреодолимую тягу. К своему стыду, понимаю, что тонкая ткань трусиков стала влажной.  

– Это тебя не касается, – шиплю сквозь зубы, пытаясь вырваться. Но моя возня совершенно бесполезна. Богдан лишь теснее прижимается ко мне. 

Его рука оказывается в вороте халата. Замираю, не дышу. Сердце бьётся о рёбра, будто вылететь хочет, и кажется, Скуратову отлично слышен этот стук. Костяшки его пальцев проходят по внутренней стороне халата, задевая кожу груди. Он совершает это движение с тем же безразличным выражением на лице, с каким минуту назад интересовался моим отношениями с Игорем. 

Мне должно быть страшно, работал бы сейчас мозг, так обязательно и было. Ведь Богдан преступник, и у меня нет оснований полагать, что он поступит со мной иначе. Но я чувствую лишь возбуждение, от которого сводит все внутренности и подкашиваются ноги.  

– Ты очень наивна, Ульяна, – выносит он вердикт чуть более мягким тоном, развязывая пояс моего халата. 

– Ничего я не наивна! Ты продолжил наше знакомство для сближения с моей сводной сестрой. Поверь, достаточно было попросить. Она вовсе не против, – припоминаю ему старую обиду. Мысли об этом всё время крутились голове, и мне просто жизненно необходимо было узнать, связан ли его интерес к моей персоне с Викой или нет. Произнеся эти слова, я смотрю на него во все глаза. 

Брови Богдана сходятся на переносице, демонстрируя активную мозговую деятельность, прежде чем он отвечает: 

– Понятия не имею, о ком ты.

– Вика Утейкина.

Скуратов откидывает голову, заливисто смеясь. Смотрю на его белозубую улыбку и стискиваю челюсть. 

– Я её трахнул пару раз и продолжать общение как-то не планировал, – поясняет, отсмеявшись. 

Мне от этой информации только горше. Пару раз. Один раз со мной у него уже был. Остался ещё один? Пробую плотнее запахнуть полы халата, но руки парня на моём поясе не позволяют ничего сделать. Хочется ответить ему что-то дерзкое в его же манере, но в голове, как назло, пусто, и почему-то к горлу подступают слёзы. Сама не пойму отчего. Неужели оттого, что он был с Викой? В какой момент я решила, что имею на него права? 

– Эй, моя маленькая ревнивая Бэмби, ты чего? – вновь приподнимает мой подбородок, заглядывая в глаза. На этот раз несравнимо нежнее, поглаживая большим пальцем, словно успокаивая. Он с такой лёгкостью играет моими чувствами, будто ему выдали нотную грамоту, прописанную специально под меня. Одно слово «моя», и внутри разливается тепло, заполняя каждую клеточку. 

– Я не твоя, – обиженно огрызаюсь, чувствуя на его губах смех, когда он касается ими моей щеки. Прикосновение лёгкое, невесомое, вызывающее мурашки и мелкую дрожь. Его рука ложится на мой живот и поднимается не спеша по коже. Я слишком поздно осознаю, что полы халата окончательно разошлись и я стою почти голая перед Богданом в одних трусиках. Должно быть, это заразно, но я совсем не испытываю сейчас стыда. Стоять обнажённой перед ним кажется удивительно естественным. 

– А чья? – слышу слова, но не сразу осознаю их значение. Его губы блуждают по моей шее, покрывая поцелуями. Он убирает мои волосы на одну сторону и стягивает с плеча халат, лаская доступную территорию кожи. Я таю, а мои мозговые клетки стремительно умирают, и вот от меня уже ничего не остаётся, когда его ладонь накрывает мою грудь. Я сама подаюсь ему навстречу, мне хочется сильнее его почувствовать. Желание настолько острое, что просто сводит с ума, скручивает до стона в узел. И я понимаю, что очень близка к тому, чтобы просить. Но о чём? 

Тянусь к его губам, пропуская волосы сквозь пальцы. Поцелуй как дыхание, как глоток свежего воздуха, совсем не похожий на те, пропитанные дымом, что остались в ночном клубе. Махровый халат скользит по коже, падая к ногам. Я испытываю лишь освобождение, осознавая, что избавилась совершенно ненужной преграды, которая только мешала. Тугая налитая грудь болит от возбуждения, и я трусь сосками о его кожу, слыша, как он резко вдыхает воздух. Он отрывается от моих губ и утоляет болезненную потребность ощутить, как его зубы прикусывают сосок, втягивая в рот, даря неземное удовольствие. 

Я сразу понимаю, что неустанно повторяю его имя, мольбой слетающее с уст. Его движения грубы, порывисты, но они превращают меня в вязкий тягучий мёд, влагой стекающий в трусики. Богдан опускается на колени и спускает моё скудное белье по ногам, целуя мелко подрагивающий живот. 

В ужасе замираю, наблюдая, как его губы касаются моего лобка, и смотрю на него до тех пор, пока он не поднимает на меня полные порока глаза. Пальцы сжимают мою икру и тянут вверх, так что моя стопа оказывается на его плече. И вот я совершенно открыта перед ним. Никогда не чувствовала себя настолько незащищённой до того мгновения, пока его язык не прошёлся по клитору. Мои пальцы замирают над его головой, словно какая-то часть моего разума стыдится происходящего, но я с лёгкостью избавляюсь от неё. 

То, что он делает со мной, похоже на изощрённую пытку. Он целует меня там с такой жадностью, будто хочет выпить до дна, поглотить, доводя движениями языка до исступления. Оргазм накрывает меня с головой, награждая теплом, которого я всю жизнь была лишена, он подарил мне его, как Прометей - людям огонь. Сквозь тело ещё проходят разряды тока, я в полубессознательном состоянии прилипаю к стене. Наверняка бы упала, если бы Богдан, поднявшись, меня не придержал. 

Он шепчет мне на ухо какие-то слова успокоения, но мозг не в силах сейчас их обработать. Когда горячая головка члена касается моих половых губ, я замираю, ловлю губами воздух, потому что воспоминания о боли, доставленной его габаритами, ещё свежи. Но стоит ему войти в меня, мягко, как по маслу, я выгибаюсь, желая принять его как можно больше. Всё так как должно быть, он там, где нужно, никакого дискомфорта нет. Только жажда, которую он утоляет с очередным погружением в моё тело. 

Мои ноги охватывают его торс, и я вторю его движениям во мне, направляясь ему навстречу, беспорядочно целуя, сильно оттягивая его волосы назад. 

Богдан, вбиваясь в моё тело, раскачивает на волнах удовольствия, наполняя собой, пока с очередной фрикцией меня не уносит куда-то очень далеко. Чувствую себя шхуной, дрейфующей в океане, не чувствуя ни рук, ни ног, только безграничную лёгкость. 

На моих губах его рот и собственный вкус. На липкой коже капельки пота, и я почему-то совершенно бессознательно провожу языком по его скуле, словно кошка, вылизывающая своего хозяина.  Моего хозяина.