Глава 12. Богдан

Её запах, нежность кожи, тепло прикосновений действовали на меня словно дурман, стирая все мысли. Я позабыл о боли, о ране, которую нужно будет снова показать врачу, о брате и задании Хмеля, о том, что голова должна оставаться холодной. Всё это больше походило на помешательство или приворот, потому что последнее время единственное, о чём я мог думать, это Бэмби. Я обманул её, сказав, что в ближайшие дня три нам лучше не высовываться из домика, потому что меня ищут, и единственное, чему мы предавались всё это время, иначе как грехом назвать нельзя. 

И сейчас я лежал, пялясь в потолок немигающим взглядом, пока рядом спала Ульяна. Мы трахались весь минувший день, и я никак не мог ею насытиться и до сих пор чувствовал сосущий голод, пожирающий изнутри. 

Кажется, только сейчас кровь отлила обратно к мозгу и моя мыслительная деятельность вновь начала функционировать. Я понимал, что с той ночи в клубе мной руководили одни инстинкты: найти, утащить в своё логово и трахнуть. А теперь, удовлетворив свои потребности, я смог оценить масштаб совершённой мной глупости. 

При этом я понятия не имел, что испытываю к Бэмби. Чувство новое, неизведанное и пугающее до чёртиков. Стоило посмотреть на неё или просто вспомнить растерянный взгляд карих глаз, как всё нутро затапливало теплом. Не только пах, но и выше, обогревая орган гораздо опаснее для душевного равновесия, чем член. 

Мысли бурлили в голове от одной лишь попытки предположить, что может случиться, если мы будем вместе. Накинул куртку и вышел полуголый, в тонкихспортивных штанах, подышать свежим воздухом через фильтр сигареты. Прислонившись лбом к ледяному перекрытию, потёрся об него немного в надежде, что холод потушит пожар в голове, но ни черта не получалось. 

– Богдан, – раздаётся за спиной тихий сонный голосок. 

Я не оборачиваюсь, лишь вопросительно мычу, не в состоянии смотреть на девушку, отлично понимая, что нужно сделать. 

– Что-то случилось? 

– Ульяна, иди спать, – отвечаю, слыша собственный лишённый эмоций тон, и ненавижу себя за мудацкое поведение. Утреннее зарево начало пробиваться над деревьями, освещая лес холодными лучами, и я понял, что не спал всю ночь. 

– Это всё? – спрашивает она, и я почти чувствую, как дрожит её голос, когда она озвучивает верный вопрос. Мне до боли хочется подойти и обнять девчонку, сказать, что всё будет хорошо. Но у меня ничего не будет хорошо. И я не хочу разделять с ней эту судьбу. Одна только мысль о том, что с ней может случиться, если кто-то узнает о моей слабости к дочке мусора, вызывала леденящий душу ужас. Чем дальше она от меня, тем лучше и безопаснее.  

– Всё. 

Я почти ощущаю её смятение, недоумение и разочарование. Удерживаю себя от желания обернуться и посмотреть на неё. Но знаю, взгляну сейчас и пропаду. Она делает меня слабым, совершенно беззащитным перед взглядом её карих глаз. Я не смогу устоять. Мне остаётся лишь наблюдать за искорками, что разлетаются вслед за смятой в пепельнице сигаретой, и надеяться, что чувства к Бэмби так же скоро угаснут. 

Позади скрипнула дверь. Ульяна вернулась в дом. 

Не знаю, чего я ожидал, но точно не её абсолютного спокойствия, заставшего меня врасплох на следующее утро. О том, что ей было плохо, говорили лишь воспалённые глаза и дрожащие руки. Ни истерик, ни вопросов. Только сжатые побелевшие губы, будто она боялась, что если разомкнёт рот, то из него посыплется слишком много слов, о которых она сможет пожалеть. 

Я отвез её домой, иного адреса она не сообщила, но я видел, что в подъезд она так и не зашла. Не стал следить за ней, уехал. Думал, спустя какое-то время всё пойдёт своим чередом, сердце остынет и перестанет так ныть. Девчонка и девчонка, мало ли таких, как она. Но я менял их как перчатки, каждую ночь пробуя новую в надежде, что хотя бы с одной будет так же, как с ней. С тем же успехом мог бы удовлетворять себя сам. Ни чувств, ни эмоций, даже разрядки толком не получал. Разве что мошонка становилась легче. 

В куртке была спрятана украденная из её комнаты фотография. Вытаскивал её из рамки с мыслью, что отдам Хмелю, но так и не нашёл в себе сил с ней расстаться. Хмельницкому наврал с три короба, что Евстигнеева давно встречается с парнем и на моё обаяние не поддалась. Не знаю, поверил он или нет, лишь сухо недовольно кивнул, и мы сошлись на том, что доступ в дом подполковника я получу через его падчерицу. 

В отличие от Ульяны, с Викой всё было гораздо проще. Она заглядывала мне в рот, не подвергала сомнению мои слова и поступки, без труда привела в свой дом, представив как своего жениха. Подполковник и не обратил на меня особого внимания. Эта дочка его не заботила. Я шёл туда с мыслью, что смогу увидеть Ульяну, и сердце колотилось в груди от предвкушения, и даже то, что сейчас она обнаружит меня в компании её сестры, меня мало заботило. Но, признаваясь себе честно, я понимал, что какая-то тёмная часть моей души желала найти в глазах Ульяны боль, как реакцию на то, что я с другой. Будто это её вина, что я думаю о ней постоянно. Мне требовалось взглянуть эту девчонку ещё разок, чтобы понять, что всё это морок, выдумка. Что чувств никаких нет. Но меня ждало горькое разочарование, когда я не обнаружил в квартире её отца ни единого её следа. Ни фотографий, ни вещей, которые я мог бы причислить к её собственности.

Мне вдруг стало невыносимо тревожно за неё. Ведь несколько месяцев прошло, а я понятия не имел, где она. Очевидно, что с отцом не живёт. Университет она тоже не посещала. Я объездил весь город в поисках Бэмби, следил за её университетскими друзьями, чувствуя, что схожу с ума. Медленно, невыносимо, но определённо слетая с катушек

После очередной стрелки всей ратной компанией в сопровождении девушек мы завалились в новый бар, наведя там переполох своим появлением, источая опасность и проблемы. Лет пять назад я и сам бы остерёгся находиться с нами в одном заведении. Одна из девушек, имени которой я не знал или не помнил, но с такой же короткой стрижкой, как у Бэмби, была допущена до моего тела и виляла задом, сидя на коленях, пока мы ждали, что у нас примут заказ. 

К столику подошла девушка, которую я не сразу узнал. На её лице яркий макияж, губы неумело обведены красной помадой, будто найденной в маминой косметичке, и без того длинные ресницы доходили едва ли не до бровей, а на щеках алел румянец.  Моё сердце замерло, чтобы совершить кульбит и пуститься вскачь. 

Еле слышный в шуме этого злачного места вопрос, произнесённый до боли знакомым голосом, и взгляд, направленный куда угодно, только не в мою сторону. Я смотрел на неё во все глаза, понимая, что отчаянно соскучился по этой девчонке, которая не должна была войти в мою жизнь. 

– Эй, – потянув за завязки на её черном фартуке, обращается к ней один из парней, с которыми сегодня делил статью Уголовного кодекса, – присоединяйся к нам, красотка.

Наблюдаю за её реакцией. Она даже не думает поднять на меня глаза, а оборачивается, ища поддержки у кого-то из коллег, и к нам направляется плотно сбитый парень. 

– Ребят, – произносит он примирительно, оттеснив Бэмби, – это приличное заведение, а я его хозяин. Не приставайте к официанткам, если хотите, заказ приму я. 

Перевожу взгляд с него на Бэмби. Она знает, что он её защитит, и чёрная, отравляющая и отрезвляющая ревность проникает в моё сердце. Я всегда был осторожен, но сейчас у меня сносит крышу и рука сама тянется к оружию. Желаю лишь одного – спустить курок и прострелить его чёртову черепушку.

– Слушай ты, хер с ушами, наш столик будет обслуживать она, или от твоего заведения и щепки не останется, – предупреждаю, направляя в его сторону дуло. Парень бледнеет, смотрит на Бэмби, которая наконец-то изволила обратить на меня внимание, и та кивает. Она подходит, что-то шепчет ему на ухо, у них завязывается небольшой диалог, и наконец владелец бара убирается восвояси. 

Следил за каждым её движением, как волк за оленем. Ульяна почти не отходила от столика, принося новые заказы. Опрокидывал стопку за стопкой, чувствуя на языке чистый вкус холодной водки, но ни капли опьянения. В её наряде нет ничего вызывающего, даже яркая помада на губах не выглядит вульгарной. Но это всё Бэмби; она такая чистая, что, кажется, ничто не способно её испачкать, ни мой тёмный взгляд, ни грязный язык. 

Вид, наверное, у меня абсолютно одуревший, потому что в этом баре демоны рвут мою душу на части. С одной стороны, ведь я был прав – не место ей рядом со мной. С другой, проще сдохнуть, чем видеть нацеленные на неё мужские взгляды без возможности заявить свои права. Я вглядывался в лицо каждого, в ком замечал плотоядный интерес к Бэмби, и мысленно выносил ему смертельный приговор. 

Наша компания начала собираться в другое заведение, и прилипшая пиявкой ко мне девица грустно надула губки, когда я соврал, что присоединюсь к ним позднее. Остался один за столиком до закрытия. Сам до сих пор не решил, что буду дальше делать, но меня однозначно больше всех бесил хозяин заведения, не сводящий обеспокоенного взгляда с моего столика. Когда Ульяна подошла, чтобы забрать оплату за попойку, я поймал её запястье, ожидая, когда она поднимет на меня ресницы. 

– Без меня не уходи.

Бэмби смотрит на мою руку на своей с отвращением, высоко задирая подбородок.

– Иди к чертям, Скуратов, – шипит сквозь зубы, наклоняясь ко мне, чтобы я расслышал каждое слово. – Ненавижу тебя. 

– Ослушаешься, и твой друг захлебнётся в собственной крови, – предупреждаю её спокойным голосом, и девушка вглядывается в мои глаза, стараясь понять, шучу я или нет. Мне всё равно гореть в аду, так какая уже разница. Одной смертью больше, одной меньше. От этой я хотя бы удовольствие получу. 

Через полчаса она вышла из дверей заведения и остановилась, встав под светодиодной вывеской, наблюдая за тем, как я курю. Волосы Бэмби немного отросли и касались плеч, вместо пуховика на неё кожаная куртка и шарф. Кажется, она стала совсем худенькой и будто за то время, что мы не виделись, повзрослела куда сильнее, чем возможно за прошедшие несколько месяцев. 

– Чего тебе от меня надо? – спрашивает, сведя тёмные брови. Весь её вид выражает негодование и злость. А я сам не понимаю, какой ответ можно дать на её вопрос. Что я невыносимо скучал по ней? Что сдохнуть хочется от тоски и со временем легче ни хрена не стало? Что ни алкоголь, ни работа, ни другие бабы не помогают? Что я не понял, когда успел потерять голову от этой девчонки? 

– Садись в машину, – произношу вместо ответа, нажимая на брелок сигнализации. Автомобиль пищит, извещая о разблокировке. Ульяна с обречённым видом забирается на переднее сиденье. Тушу сигарету и присоединяюсь к ней. 

– Где ты сейчас живёшь? – интересуюсь, осторожно ведя джип по ночному городу, не шибко доверяя себе после выпитого. 

– А если я не скажу, ты кого-нибудь убьёшь? 

– Если ты попросишь – убью, – отвечаю буднично, бросая мимолётный взгляд на упрямый профиль.

– Снимаю комнату на Ковтуна.

– Почему не дома?

Ульяна резко переводит взгляд с дороги на меня, будто я сказал несусветную чушь.

– После всего случившегося мой отец, как ты мог бы догадаться, не особо хочет знать меня. 

Мог бы, но не догадался. До того момента пока не заявился в дом к её недоделанному папаше, я и не чаял, что она всё же наберётся смелости изменить свою жизнь. Я с такой лёгкостью вмешался в её привычное существование и одним движением снёс его, как карточный домик, даже не потрудившись озаботиться, что с ней будет после этого. Сжимая пальцами руль, злился на собственную узколобость, отлично понимая, что, если бы я не появился, она бы продолжала распивать чаи в том особняке. Вместо этого она теперь протирает столики в баре.

Узнав у неё точный адрес, остановился у общежития. 

 – Сколько тебе нужно, чтобы собрать вещи? 

– Что?! – смотрит на меня своими огромными глазищами, хлопая ресницами, как опахалом. 

– Ничего. Здесь жить ты больше не будешь. 

– Ты болен, Скуратов. А где, по-твоему, мне жить? 

– Со мной.

Ульяна взирает на меня секунду, оценивая уровень трезвости.

– Спокойной ночи, надеюсь, больше не увидимся.

Она выходит, хлопая дверью машины, и направляется в подъезд. Захожу следом за ней, проходя мимо спящей в комнатёнке, напоминающей будку, консьержки, подстраиваясь под шаги девушки. Ульяна обернулась пару раз, недовольно зыркнув в мою сторону. 

На этаже, где, вероятно, находилась её комната, нас встретил прогорклый запах и мигающая лампочка. Ульяна останавливается в нерешительности около своей двери, будто опасаясь отворять её при мне. Смотрю на неё молча, давая понять, что выхода у неё всё равно нет. Она нехотя достает из сумочки ключи. 

– Ну проходи, раз пришёл. 

С интересом изучаю её скромное жилище. Здесь так мало её вещей, что за ними можно было и не возвращаться. Я встал, подпирая плечом дверной проём, рассматривая старенький диван, комод с электрическим чайником и умывальник. 

– Мне помочь? 

– Богдан, прекрати. Я никуда не пойду с тобой. Ты до смерти напугал и меня, и Степана, и если ты считаешь такое поведение нормальным, то я – нет, – в её голосе праведное негодование и обида. Только поводов для них явно больше, чем накопившиеся за сегодняшний вечер. – А ещё я дико устала и хочу спать.

Прикрываю глаза, пытаясь загасить ревность и включить мозги. Будь у них что-то, он вряд ли отпустил бы её со мной. С другой стороны, возможно, он просто побоялся сдохнуть. Но если у них что-то и было, то кто в этом виноват кроме меня? На что я, блядь, рассчитывал, когда бросил её у подъезда и смылся, ничего не объяснив?! Да, наверное, в душе всё же считал, что забуду девчонку, что её судьба перестанет меня заботить, а горевшая во мне ревность пройдёт вместе с воспоминаниями о её губах. Но ни хрена…

– Я тебя тут не оставлю, – заявляю, пренебрежительно осматривая интерьер комнаты, давая понять, что думаю про это место.

Ульяна, которая до этого момента наливала из бутылки в стакан воду, замерла и уставилась на меня, будто видит впервые. Смотрю в её разъярённое лицо, рассматривая бьющуюся на виске венку и румянец на щеках, упуская из виду, как рука со стаканом дёргается и она опрокидывает на меня его содержимое. 

– Это, Скуратов, чтобы ты протрезвел, потому что ты, похоже, пьян сильнее, чем кажется, – глаза девушки горят лихорадочным огнём, её потряхивает, будто она сама не верит в то, что сделала, отлично понимая, что за подобное поведение любого на её месте ждала бы кара. – Ты попользовался мной как подстилкой, и теперь рассчитываешь, что я вновь наступлю на те же грабли?

Она пятится от меня, а я и сам не сразу понял, что надвигаюсь на девчонку как танкер, пока та не упирается задницей в подоконник. 

Подстилкой? В моей голове даже мысли подобной не возникало. 

– Когда это ты успела стать такой дерзкой? – подхожу впритык, заглядывая в напряжённые, но не испуганные глаза. Её одежда и волосы пропитались сигаретным дымом, и хотя я сам курил, но этот запах на других меня отвращал. А её хотелось облизать с головы до ног. Смотрю на неё и голод испытываю.

Стягиваю тёмные волосы, наматывая локоны на кулак, приподнимая выше её лицо, так что ей приходится вытянуться на носочках. С меня капает вода, попадая на её одежду, но я даже не помышляю вытереться, вместо этого провожу мокрым носом по её щеке, втягивая запах.

– Не дерзкой, а поумневшей, – отвечает со сбивающимся дыханием.

Касаюсь Ульяны, вдыхая аромат её кожи, останавливаясь в этом моменте. Мне не хочется, чтобы он кончался, потому что кажется, я ждал его не два месяца, а всю жизнь. Чувствую, как её тонкие пальчики ложатся мне на грудь, отталкивая от себя.  

– Ты меня уже оставил! Наигрался, надоела? Так зачем ты вновь появился? – её голос сдавленный, будто она вот-вот заплачет, а я не уверен, что смогу пережить её слезы. Моя мать и младшая сестра, копировавшая её поведение, порой пытались подобным образом воздействовать на меня, но, зная, что это всего лишь манипуляция, я ничего не испытывал. Бэмби же хочется утешить, прижать к себе и никогда не отпускать, но больше всего – защитить. Только знаю, что в данный момент сильнее меня ей никто не сможет навредить, однако и совладать с собой я более не способен. Остановившись у этого общежития, я уже всё для себя решил. Спустил тормоза и ехал по накатанной, зная, что всё может закончиться аварией, но сейчас это заботило меня меньше всего на свете.

– Я не хотел, чтобы тебе из-за меня причинили зло, – произношу правду. Противную, едкую, как кислота разъедающую язык и так давно не слетающую с моих губ. 

Ульяна поднимает удивлённые глаза. Вижу, как на её лице сменяется целая гамма эмоций: от недоверия до веселья. 

– И ты решил, что я поверю в твои благородные намерения? 

Обхватываю пальцами её щеки, будто хочу, чтобы у неё не было возможности отвести взгляд. Пусть читает правду в моих глазах.

– Ты понимаешь, кто я, глупая? Понимаешь, что с тобой может произойти, если мы будем вместе?

– А кто ты, Богдан, кто!? Я ничего не понимаю, в том-то и дело! – она сминает пальцами мою футболку и вновь пытается оттолкнуть. – Ты мне что-то объяснил?! Ты просто оставил меня одну выбираться из того болота, в которое я из-за тебя угодила! 

Отпускаю её, отходя в другой конец комнаты. Думать рядом с ней ни хрена не получается. Она здесь всё равно не останется, поэтому я бесцеремонно закуриваю, не спрашивая разрешения, прислонившись спиной к двери. 

– Ты знаешь, кто я. Убийца, – напоминаю ей, смотря прямо в глаза. Она вздрагивает, будто успела об этом позабыть, хотя я сегодня весьма удачно напомнил ей, на что способен. И знаю её отношение к таким, как я. У меня нет надежды на то, что она примет меня, но я не уверен, что сейчас это может изменить моё решение забрать её из этого убогого места. 

– Знаю, и тогда меня это не остановило, – произносит, приблизившись, – я помню, кем ты был раньше, и хочу понять, как ты стал тем, кем являешься сейчас. 

– Тебе кажется, что история об этом меня как-то оправдает? – стряхивая в раковину пепел, не отрывая от неё взгляда, разгадываю мотив её интереса. – То, что произошло, не снимает с меня вины за мои поступки.

– Я не судья и не священник, Богдан. Я просто хочу узнать тебя, – поясняет тихим голосом, направив на меня тот самый взгляд, который зацепил меня с первой встречи: слишком доверчивый и открытый, чересчур чистый для моего мира.

Во мне разворачивается настоящая борьба между желанием поделиться с кем-то той правдой, что носил всё это время, и продолжать держать в себе, под тяжёлым замком и железными путами, лязгающими каждый раз, когда погружался в воспоминания.

Тот день, когда моя жизнь перевернулась с ног на голову, ещё много лет будет сниться мне в кошмарах. Я возвращался домой после посиделок с коллегами, когда мы отмечали мой первый крупный выигрыш в арбитражном суде. Казалось, я стоял на вершине мира и впереди меня ждало будущее, которым я смогу управлять. Безграничное и светлое. И я чувствовал себя сильным, удовлетворённый своими возможностями и положением, с самодовольством взирая на тех, кому не светят мои успехи.

Это случилось не так далеко от моего подъезда. Оставалось пройти каких-то пару метров, когда путь мне преградили внушительного вида мужчины. Им не нужен был мой кошелёк или содержимое портфеля с делами, которые планировал изучить. Перед тем как они затолкали меня в джип, я сделал всё, чтобы дать им отпор. Но до этого дня все мои спарринги проходили на ринге в равном бою, не говоря о мелких потасовках, в которых я всегда выходил победителем. Меня избивали методично, точно зная, где та грань, за которой я потеряю сознание. И краем этого сознания я понимал, что кому-то требовалось, чтобы я был в состоянии соображать.

В этот знаменательный вечер я и познакомился с Хмельницким. Тот сидел за тем самым резным деревянным столом, за которым потом будет отдавать мне поручения. 

Кое-как, с опухшими веками и затекающей в глаза кровью,, меня посадили на стул с шёлковой обивкой. Всё тело как одна сплошная рана, пульсировало от боли, и единственное чего мне хотелось в данный момент – сдохнуть.

– Надо же, ты не похож на своего отца, – заключил старый прожжённый бандит.  – Мне передали, что ты хорошо боролся. 

Он ухмылялся, будто этот факт его забавлял и восхищал одновременно. 

– Что вам от меня надо? – спрашиваю, сплёвывая кровь на его персидский ковер. Хмельницкий недовольно морщится и взмахом руки отдаёт приказ, а я получаю очередной удар под рёбра. Сознание гаснет на пару минут, пока мне под нос не подставляют бокал коньяка, заливая в глотку.

– Твой папаша сдох и не расплатился со мной по долгам, – поясняет Хмельницкий, лупясь в меня своими тёмными, почти чёрными, как дыры, глазами. 

– Что? – я дёргаюсь всем корпусом вперёд, но тяжёлые руки ложатся мне на плечи, удерживая на месте.

– Да, о смерти своих кредиторов я узнаю раньше, чем их семьи. 

Хмельницкий изложил суть спокойно, по-деловому. Наверняка таких разговоров было в его жизни множество. Он предоставил мне на обозрение бумаги: договоры займа и залога. Суммы казались астрономическими. Заложено было всё, что принадлежало моей семье. Я изучал документы, стирая дрожащими руками холодный пот с лица, смешивающийся с кровь. Знал, что у отца плохо шли последнее время дела, но не совался в его бизнес. Он был ещё молод и полон сил, не желая вовлекать меня в свою деятельность, и я в жизни не смог бы подумать, что Лев Скуратов обратится за деньгами к бандиту. Бандиту, который догадается всё правильно оформить. Хмельницкий дал мне время изучить каждую запятую в договорах. 

Может, и был шанс их оспорить, зацепиться за что-то, но передо мной лежали расписки, сделанные рукой отца, на получение денег. Как ни крути, а долг вполне реален. Чуть позднее Хмельницкий открыл мне правду о бизнесе отца. Грязном бизнесе, используемым для отмывания денег другими такими же нечистоплотными дельцами. Мой мир был разрушен в одночасье, человек, которого я боготворил, оказался всего лишь преступником. Жадным, охочим до легких денег преступником, который не смог рассчитать свои аппетиты, а потому залез в карман к такому, как Хмель. 

– Чего вы от меня хотите? 

– Я прощу долг твоей семье, если будешь работать на меня, выполнять мои приказы. А ослушаешься, все, кто тебе дорог, пойдут в расход. Мне с вас поиметь больше нечего. Мать с сестрой шлюхами сделаю, да и братца найду куда пристроить. А ты вроде парень неглупый, мне такой пригодится. Будешь со мной, их жизнь не изменится. Решай. 

Мне дали сутки на размышления, бросив в тёмную комнатёнку, оставив заживать мои раны, как на бездомной собаке – без лекарств и помощи.