Глава 7.

Мне так плохо и тошно, кружится голова, что почти теряю сознание, обмякнув в руках Семенихиной. Я не хотела, чтобы Грозный узнал правду… это хуже смерти.

– Где моя дочь? – из последних сил бормочу о важном.

Ниночка, испугавшись, шлепает меня по щекам.

– Эй, подруга, не падай в обморок! Демид Леонидович наверняка успел остыть после услышанного. Мы воспользуемся моментом между точками его кипения.

– Зачем же ты рассказала? Ах, Нина…что ты натворила…

– Тайное всегда рано или поздно всплывает наружу, Юль. Я не могла поступить иначе, ведь Грозный поручил расследовать дело о Маше не только мне, но и Вальтеру. А у охранника нет чувства милосердия. Мы должны были выполнить поставленную задачу, это наша работа и… Грозный непросто мой начальник. Он мой друг и я тоже не справилась с эмоциями, представив себя на месте Грозного.

Алиса подходит к нам и помогает Нине отвести меня к креслу.

– Не оправдывайся, – говорит Хакимова, – ты все сделала нормально и не стала никого выгораживать. Теперь нам нужно объяснить Демиду и о страхах Юли, о том, что она видела бумаги, в которых был план по лишению ее родительских прав! Слышала его разговор на террасе…интересно, Грозный действительно хотел так поступить? Нас в известность он не ставил, знал, что осудим!

– Сначала хотел, – вздыхает Нина, усаживая меня на кресло. – А затем передумал…

Ее слова действуют на меня как ободряющая ледяная вода.

– Передумал? – не верю ушам. – Но ведь он обсуждал это с юристом незадолго до родов?

Нина пожимает плечами.

– Понятия не имею, Юль. Мне говорил, что передумал.

Оклематься от шока или подобрать нужные слова, я не успеваю. Грозный опережает и входит в дом. Мы все лишаемся дара речи на секунды три, пялимся на мужчину, а Демид…

Он не разувается и не снимает куртку. Смотрит прямо на меня неотрывно, а остальные женщины для него сейчас теряют смысл и будто растворяются в воздухе как пыль.

Его лицо не выражает ровным счетом ничего, чтобы я смогла догадаться о следующем решении. Но эта показная маска спокойствия обманчива.

– Документы, – коротко приказывает он.

– Демид, только не руби сплеча. Юля тоже в какой-то степени жертва обстоятельств, – тактично произносит Алиса и передает Грозному папку.

– Молчи, Алиса, и не лезь не в свое дело. У тебя есть дети. Трое. Лучше займись ими.

От его тона мороз ползет по коже.

Заполучив доказательства, Грозный прямиком шагает к нам. Сгоняет с соседнего кресла Семенихину и садится рядом со мной.

Постепенно в дом заходят Арман и Артур, их дети. Они смеялись и, наверное, до этой минуты были даже не в курсе, что приключилось со мной и Демидом. Заметив слишком напряженную обстановку, они тоже затихают и, поняв, что творится неладное, отправляют Алису наверх посидеть с ребятишками.

Да, здесь все. Кроме моей дочери.

– Где Маруся?! – остервенело вскрикиваю, и подрываюсь с кресла.

Однако Демид тут же толкает меня обратно, протянув руку. Его ладонь давит мне в солнечное сплетение, но такое чувство, что держит за самую душу.

– Сиди.

Чем дольше Демид углубляется в текст, пролистывая страницы, тем сильнее начинает дрожать и трястись его рука у меня на груди. От злости. Или…желающей поглотить всю меня без остатка ярости…

– Хм… – задумчиво произносит, дойдя до последней страницы, захлопывает папку, а потом встает.

Марширует к двери, не замечая на ходу даже своего друга Армана, толкает его плечом. Открывает дверь, оставляя ее нараспашку, и спускается по крыльцу на улицу.

Я вижу, как мужчина отдаляется к воротам и меня захлестывает новой волной прожегшего до костей ужаса. Подрываюсь следом. Под удивленные перешептывания друзей спешу за Демидом, в чем есть – носках и спортивном костюме. Бегу по хрустящему под стопами снегу.

Через распахнутые ворота замечаю машину Грозного.

Там на заднем сиденье маячит розовая шапка Маруси. Доченька остается в автомобиле, прислонив ладошки и нос к стеклу. Она совершенно не напугана, наоборот, улыбается и, беззаботно кривляясь, высовывает мне язык, даже не догадываясь о сложных отношениях между родителями.

– Подожди! Что ты задумал?! – кричу я Демиду.

Сначала мне показалось, что Грозный хочет сесть в машину. Вот только мужчина останавливается возле багажника, открывая его.

Мое изумление не знает границ, когда Демид достает букет белых лилий. Откуда он их взял в лесу?

Оторопев, хлопаю глазами, пока Грозный с искаженной улыбкой на лице возвращается ко мне, дотрагивается до локтя и разворачивает. Ведет обратно во двор, за забор, подальше от глазок Маруси.

На пороге дома собрались взволнованные друзья, но они не выходят и пока не вмешиваются.

– Милая, я переполнен таким благоговением, что и не знаю, как выразить чувства. Наверное, когда приедем в город, я тут же побегу в автосалон тебе за новенькой машиной и к ней обязательно прилеплю на заднее стекло наклейку «спасибо за дочь», – протягивает мне букет. – Прости, тут не нашлось достойного тебя ювелирного магазина, и я не смог купить роскошное кольцо с бриллиантом. Так что пока возьми эти скромные цветы…

– П…пустяки, Демид, – растерянно шепчу, даже холод перестаю ощущать.

Я вроде держу букет, но при этом Грозный тоже его не отпускает, лишь крепче сжимает ладонь. Взгляд с меня не сводит, и я пугаюсь, оттого что глаза мужчины наливаются кровью.

Он делает глубокий вдох.

– Это ты хотела услышать Рыбкина? – напрягается до последней клетки тела. – Полонская? Сапрыкина?! Черт тебя знает, что ты за ведьма такая! А какой я получил ответ? Пустяки? Для тебя это сущая ерунда? – он резко ослабляет хватку и убирает от букета руку.

То натяжение, что было между нами, заставляет меня пошатнуться назад. Кое-как сохраняю равновесие.

Грозный лишь наступает, как черная буря, необузданный зверь.

– Кто та девочка в машине, Юль? Говори правду. Девочка моя?

Девочка. Обычное вроде слово, ничуть не обидное, но сейчас из-за стресса мои чувства оголились как провода, заряженные током. И все, что произносит Демид, воспринимается слишком остро.

– У нее есть имя, – через зубы общаюсь. – Ее зовут Маруся. Она моя долгожданная и желанная дочь! Я люблю Марусю и всегда о ней мечтала. О той, которую ты так омерзительно хотел отнять у меня, компромат насобирал, да еще и приукрасил. За сумасшедшую меня выставить вздумал? Я видела те страшные бумаги у тебя в кабинете и слышала разговор с юристом, в котором ты обсуждал как бы скорее упрятать меня в тихий приют, – тоже делаю шаг к Демиду, сократив расстояние до предельного. – Так что забирай цветы. Мне не нужны твои подачки, а уж ирония тем более.

Демид хмурится, взяв проклятый букет. Он не привык слышать нападок, но агрессия всегда порождает агрессию. Это Грозный хорошо знает, поэтому сбавляет тон.

– Какой разговор с юристом? Ты в своем уме Юль?

– На террасе! В твоем доме. Да, мы жили раньше вместе, и у меня был огромный живот.

– Не было такого.

– Ах, конечно! Пресвятой ты наш человек решил отпираться, - разочарованно мотаю головой и понимаю, слез за сегодня я пролила столько, что больше не осталось. – Ты собирался совершить гнусное преступление, но был замечен мною с поличным. Ты не оставил мне выхода, я только защищала себя и Марусю!

– Я этого не помню, – как бык упирается, выпускает из ноздрей воздух и пар.

Мне крупно не повезло, что правда открылась сегодня. Я все-таки на территории привычной Демиду, в окружении его приятелей. Для которых Грозный лучший друг, проверенный годами, а я лишь мимолетная женщина пусть и «любимая».

Девчонки пытаются мне помочь, упрашивая Грозного остыть, но тщетно. Одного слова его было достаточно, резкого и грубого, чтобы понять, что лезть под горячую руку кому-либо сейчас опасно для здоровья.

Мужчины, вообще, смотрят на нас как сторонние наблюдатели.

Демид с размаха вышвыривает цветы в снег, а я вздрагиваю.

– Хорошо, – поднимаю ладони. – Давай мы с Марусей просто уедем? С тобой встретимся позже, когда успокоишься.

– Чтобы ты из Рыбкиной эволюционировала в Чайкину? Орлову? Или выше по пищевой цепочке? Ты очень хитрая и расчетливая женщина. Под стать своей сестрице. Я раньше думал, что ты другая нежная, светлая. Как же я ошибался. Такого не может быть в природе, ведь ты и Хилл одна кровь!

Тянет ручищу и хочет схватить, но я увиливаю, отбегаю ближе к дому так, лишь бы Маруська не увидела мою битву не на жизнь, а насмерть с ее отцом.

– Без прикосновений Грозный! Оставь эти игрища для своих любовниц, с которыми кувыркаешься в постели! Ты не постригся в монахи, а продолжал гулять, праздновать и процветать! Явился в город весь такой холеный и надменный. И еще…

– Лучше закрой рот.

Демид.

Я больше не могу смотреть на эту женщину и на ее истерику. И не могу взять в толк, почему здесь и теперь у нее хватает красноречия ругаться, каркать как черная ворона, а тогда пять лет назад она проглотила язык.

В отличие от Рыбкиной с моей памятью все в порядке и я точно уверен, что никакого заговора против нее с юристом я не совершал.

Мне просто надо было продышаться и хотя бы час побыть наедине с собой, взвесить все и прийти в состояние трезвости, но Юля опять без ножа начала резать меня по самому больному.

Она обвиняет в безразличии, будто плевал я на потерю дочери. Юля не понимает, как сильно нравилась мне и я выражал чувства, как мог и умел.

Я не верю в бога, но если он и правда существует, то видит, что я собирался для начала проорать на Юлю, а потом, сбросив эмоции, нормально поговорить.

Но сейчас я очень зол и никакие передышки не помогут выкинуть из головы те слова, что я услышал.

– Демид, ты способен родить себе хоть сотню детей, а я не смогу еще раз стать матерью!

Ничего не отвечаю ей, все слова жарким комом застревают в глотке. Разворачиваюсь и быстро шагаю обратно к машине. Слышу за спиной, как кричит не только Юля, но и друзья. Они не успеют меня догнать. У ворот Юля отчаянно хватает меня за руку.

– Что ты задумал? Ты не посмеешь!

– Прочь.

Отпихиваю ее. Юля падает попой в снег.

Пока женщина пытается встать, усаживаюсь в машину и завожу мотор. Локация крушения Рыбкиной, а вместе с ней и ее достоинства, была таковой, что Маше не представлялось возможным это увидеть.

– Куда мы едем? – любопытное дитя, согласившееся подождать в салоне, тут же подпрыгивает на сиденье. У нее хорошее настроение, а уровень доверия ко мне неустанно ползет к верхней шкале.

– Домой, – крепко сжимаю руль и давлю на газ.

– А как же моя мама?

– Она приедет позже.

Когда-то мерзкая докторица говорила, что нужно отпустить ситуацию и тогда все, что я захочу, само придет ко мне с легкостью. Бред.

Раньше я просто хотел заботиться о Юле и воспитывать с ней дочь. Пять лет назад у меня была дорогая женщина, а теперь есть дочь, но нет Юли.

Нет, конечно, по факту Рыбкину никуда не выкинуть из моей жизни теперь. Тем более после того как я сделаю анализ ДНК, чтобы перепроверить информацию Нины.

Но с этой женщиной семью я бы построил только в аду. Вот в бога я не верю, а в ад охотно. Потому что он преследует меня на протяжении всего существования!

– Я не хочу уезжать без мамы, – не пристегнутая к креслу Маша встает на ноги и придерживается за мое сиденье.

– Не волнуйся малышка, – ласково говорю ей. – Маме нужно время, чтобы сложить наши вещи в чемоданы.

Поступок мой был жесток, но я не собираюсь красть Машу навсегда, вывозить из страны или как-то отрывать ее от родной матери. Мы едем ко мне в особняк всего на два дня.

Я просто хочу, чтобы Юля, перед тем как плеваться обвинениями в блуде и безразличии сама побывала в моей шкуре. Пару дней…

Я же прозябал в этих чувствах все пять лет.

– Как скоро мама упакует чемоданы? – Маша долбит кулачком по подголовнику моего кресла.

– Двух дней будет достаточно, чтобы она все сложила и приехала к нам.

– Почему так долго? Почему? Почему? Почему-у-у?

И до бесконечности… Маша заваливает меня одним и тем же вопросом, а ее желание знать цветет буйным цветом, отвлекая от езды и вынуждая затормозить посреди трассы.

Параллельно голосу Маши у меня разрывается телефон от бесперебойных звонков. Юля, Арман, Саша, Нина – все требуют, чтобы я ответил. Вырубаю трубку. Никого не хочу слышать.

Глубоко вдохнув и выдохнув, я выхожу из авто и открываю заднюю дверцу.

– Давай пристегнемся, Маш, – беру ее и усаживаю в детское кресло. Нужно немного унять активистку, на дороге гололед я должен предельно сконцентрироваться на вождении.

– Почему мама осталась на базе?

– Я объяснил тебе несколько минут назад…

И вроде вполне понятными словами. Только Маша все равно смотрит на меня несообразительным взглядом.

– Почему мама мне ничего не сказала? Она что больше не любит меня? – куксится и едва не плачет.

Вгоняет в логический тупик.

Я очень хотел быть отцом, мечтал об этом, и теперь у меня появилась эта возможность. Но тот сценарий, что крутился у меня в голове, когда мысленно примерял на себя роль родителя и фантастические эмоции очень отличаются оттого, что я испытываю сейчас.

Я совершенно пуст внутри, не знаю, как подступиться к Маше. Моей дочери. Растерян.

И было бы лживо бить себя кулаком в грудь и обманываться тем, что я так доволен, заполучив Машу, и свечусь насквозь от счастья!

Если бы это случилось, когда мы с Юлей вместе ждали доченьку, а я ремонтировал дом и подготавливал детскую комнату как для настоящей принцессы…

Новость об отцовстве свалилась мне на голову слишком внезапно и до сих пор болью пульсирует в висках. Впервые в жизни я не выстроил стратегический план своих действий. Нужно время, чтобы зародить другие нейронные связи и вжиться в образ любящего отца.

Глядя на милую Машу, это произойдет быстро.

– Мария Эдг…кхм, – поперхнувшись, стопорю себя, чтобы не озвучить поддельное отчество. – Машенька, мама очень любит тебя. Ты для нее самая ценная девочка, – цепляю ремни на ее кресле в замки.

Маша шмыгает носом.

– Дороже, чем миллиарды миллионов?

– Да, иначе и быть не может!

Я улыбаюсь, и Маша вроде тоже меняет вектор своего настроения в позитивную сторону. Успокаивается маленькая.

Смотрю на нее и осознаю насколько повседневные заботы, рутинные мысли отвлекают внимание от самого главного. Я был слеп и не видел в Маше черты, что так напоминают мои. Цвет глаз. Маша прищуривается и тоже улыбается мне. Ее улыбка…так похожа на мою.

Для достоверности не помешало бы раздобыть детскую фотографию самого меня.

- Пора в путь, - кивнув, захлопываю дверь и снова сажусь за руль.

Старый особняк я давно продал, а координатами нового не успел поделиться ни с кем из заинтересованных лиц.

О нем знает только Семенихина, но женщина ничего не скажет даже под угрозой расстрела. Годы и зверские предательства сузили круг моих близких людей, которым я могу доверить жизнь до критического минимума. Лишь Нина и Вальтер остались теми, кто пойдут за мной и в огонь, и в воду, пусть иногда я бываю резок.

– Демид, а почему небо голубое? Небо же из воздуха, а воздух прозрачный? – Маша меняет тему, выглядывая в окно.

Неожиданный вопрос. Лучше бы спросила о влиянии инфляции на рынок.

– Детка…дело в излучении солнца. Оно состоит из всех цветов радуги, если посмотреть на него через стеклянную призму. Однако наши глаза без специального стекла воспринимают свет как белый. Когда солнце в обеденное время, как сейчас, падает на землю, то атмосфера сильнее всего рассеивает именно голубые лучи, поэтому небо такого цвета.

Через зеркало заднего вида наблюдаю, как Маша недоверчиво морщится.

– Ночью-то небо черное! А черного цвета нет в радуге! – стучит кулаком по креслу.

Интерес к познанию окружающей среды у ребенка, разумеется, похвальный, но совсем неуместный сейчас.

– Так ночью солнце не светит, атмосфере нечего отражать. Воздух становится прозрачным, а небо приобретает настоящий цвет космоса…

– Но ведь иногда небо бывает серым, – упрямо мотает головой и ехидненько потирает ладошки. – А серого тоже нет в радуге.

И в кого она такая? Ловлю себя на том, что теряю концентрацию и вместо сосредоточенности на дороге, как баран пялюсь в лобовое стекло, загружаясь размышлениями о чертовом небе. Даже лба коснулась испарина.

– Довольно, – заканчиваю разговор и тянусь к соседнему пассажирскому креслу.

Беру телефон и включаю его. Устройство сразу же гудит от вибрации и множества сообщений от Юли. Мельком взглянув на какое-то «из», успеваю прочесть, что я бессердечный Иуда и сгнию в тюрьме.

Наверное, в числе первых посланий Рыбкина еще общалась культурно, но теперь сорвалась. Ничего страшного.

Ставлю телефон в режим полета.

Захожу в раздел видео, где у меня сохранены несколько фильмов, как раз на случай досуга в местах лишенных интернета. Фильмы, конечно, документальные, исторические, но для Маши сгодятся.

– Держи Машенька, – отдаю ей телефон, – изучи политическую деятельность Черчилля. Потом расскажешь.

– Кого? – бурчит она и все же телефон принимает.

Десяти минут заунывного голоса диктора, озвучивающего фильм, было достаточно, чтобы Маша задремала и перестала меня отвлекать.

В город въезжаем в абсолютной тишине.

Только оказавшись во дворе своего особняка, я выхожу из автомобиля и бужу дочь.