Глава 8.

Малышка сидит в кресле, чуть запрокинув голову назад и приоткрыв рот. Это кажется мне смешным и невероятно родным. Я против воли вспоминаю, как Юля на последних сроках беременности часто засыпала сидя. Примерно с таким же лицом.

– Маш, открывай глаза, – слегка тормошу ее за плечо.

– Еще пять минуточек, – бормочет она.

– Но ведь мы уже приехали, – расстегиваю ремни безопасности.

Дочка вздыхает, недовольно зевает.

– Мама всегда разрешала поспать мне еще пять минут…

Я не мама и правила мои будут другими. Вообще, не понимаю смысла дополнительных минут. Не поможет этот клочок безделья выспаться! Только время зря потеряешь.

– Маша, пойдем!

– Нет, – отворачивается она.

Все равно будет, по-моему.

Тянусь и забираю сначала телефон, что выронила под сиденье Маша, а потом и саму дочь. Взяв ее на руки, иду к дому.

Вальтер, который все эти дни был здесь и стерег особняк, перегоняет автомобиль в гараж.

Шагаю по каменной дорожке.

Холодный ветер задевает Машины щеки, заставляя ее кожу гореть и краснеть, а дочь наконец-то очнуться. Обнимая и придерживаясь за мою шею, Маша поднимает лицо и оглядывается по сторонам.

– А куда мы приехали?

– Домой.

– Но это не наш дом. Неужели мы заблудились?

– Нет, малышка. Тут живу я, и ты теперь будешь.

Поднимаюсь по крыльцу и толкаю ногой незапертую дверь.

– Дома квадратные и высокие, в них много окошек и есть подъезды, – Маша описывает то, что привыкла видеть, – а это какой-то театр…

Ссаживаю ее с рук и с не меньшим интересом рассматриваю площадь первого этажа особняка.

Я, можно сказать, и сам еще на чемоданах, не успел их разобрать. Внутри недавно закончился ремонт и работа клининг-компании.

Кроме меня и Вальтера, в особняке отсутствуют какие-либо слуги и помощники. Прошлый опыт на подкорке прошил мне осторожность и особую притязательность при выборе обслуживающего персонала. Теперь любому, кто насмелится ступить в мой дом придется пройти серьезную проверку.

– Мама тоже будет жить с нами? – робко спрашивает Маша.

Без хвастовства, но особняк и впрямь вышел достойным и роскошным. Он непохож на сборище пыльного антиквариата из бабушкиного сундука, а выглядит ультрасовременным, с модной мебелью в серо-белых спокойных тонах.

Тут много пространства хоть в футбол играй.

Только Маша совсем не впечатлена ни домашним кинотеатром с 3-D очками, ни коллекцией абстрактных картин на стенах, стоимостью как вся квартира Рыбкиных… Ей нужна мама.

Заладила о ней как любопытный попугай. Прошло-то от силы несколько часов. Разве можно за этот промежуток соскучиться?

– Ты раздевайся, Маш, – игнорирую ее вопрос.

Потому что впервые не знаю, как на него ответить.

Был бы сейчас передо мной бизнес-партнер, навешал ему сполна о светлом будущем и прибыли от сотрудничества именно со мной.

На худой конец пассия, к которой у меня после ночи перегорел интерес. Той вообще можно купить билет в Турцию, отправить на самолет и сказать, чтобы ждала меня на курорте. Или тем, кто догадливей всего лишь сунуть деньги.

Но рядом со мной родная дочь. Ей скоро будет только шесть лет. Как объяснить про сложные отношения между мной Юлей?

Об анализе ДНК после положительного результата которого, мне придется выгрызать свое право на общение с дочерью в суде, доказывая отцовство. Об алиментах. Их не нужно будет у меня вытрясать, я готов помогать материально с лихвой и, главное, о том, что сейчас перед Машей стоит не дядя Демид, а ее папа…

Дочь послушно расстегивает курточку, стягивает шапку и за незнанием обстановки отдает их мне. Растерянно ищет стульчик, на который сесть, чтобы разуться.

И я тоже чувствую себя дискомфортно, в душе что-то гнетет, когда смотрю на Машу. Мне хочется, чтобы она смеялась, как раньше на базе или в квартире Юли и не чувствовала себя скованно.

– Стула нет, но я обязательно поставлю его, – спешно кинув одежки на диван, возвращаюсь к Маше.

Она все еще стоит у порога и шагу не ступив без разрешения. Присаживаюсь перед ней на корточки и сам стягиваю валенки. Они такие маленькие черт их подери, будто кукольные. Как и сама Маша.

– Жарко, – говорит дочь и теребит подтяжки от толстенных синтепоновых штанов.

– Снимай, конечно, – спохватываюсь я.

Маша остается в колготках, носках и водолазке.

– Кушать будешь?

– Ага.

– Хорошо, я что-нибудь придумаю. А пока надо помыть руки и лицо.

Вспоминаю где тут ванная. Иду быстро, Маша кое-как успевает за мной.

Попадаем в сияющую от глянцевого бежевого кафеля ванную.

Открываю вентиль у крана и оборачиваюсь к дочери. Она замерла в дверном проеме и нахмурилась. Показывает свои ладошки.

– Не хочу их мыть, они и так чистые.

– На руках скопились микробы, но они очень мелкие, поэтому ты их не видишь, – терпеливо объясняю.

– Грязи нет, значит, чистые.

Тот еще аргумент.

– Послушай, – выдыхаю я. – Если ты не будешь мыться, то от тебя будет дурно пахнуть, как от бродяги!

– А зачем вы нюхаете бродяг?

Ее вопрос снова заставляет меня впасть в некий ступор, выход из которого, наверное, знает исключительно Юля, раз прожила с Машей бок о бок все пять лет. Но я не считаю себя глупее Рыбкиных уж точно.

Правда, грандиозного ответа опять не нахожу.

Стиснув зубы, беру Машу и собственноручно ставлю ее возле раковины. Засучив ее кофту, капаю жидким мылом на ладошки, только тогда дочь соизволила выполнить простую просьбу. Со всей любезностью, которую наскреб, предлагаю ей полотенце.

– А вы? – щурит глазки. – Почему руки-то не моете?

– Не успел, – на самом деле забыл от возни с дочерью. Намыливаю руки, – смотри, тоже помыл.

Идем с Машей в кухню.

Открываю холодильник, пока Маша безропотно карабкается на высокий барный стул возле столешницы. Холодильник мой огромный, хромированного цвета, новой модели, но внутри совершенно пустой. Даже пахнет еще магазином.

– Не проблема! – объявляю я, стараясь быть оптимистом. – Закажем быструю доставку.

– Эх… – вздыхает Маша и подпирает кулачком щеку, мечтательно зажмурившись, – а мама бы сейчас блинов нажарила или глазуньку…

– Вот еще! – спорю я. – Сдались тебе эти яйца. Ты просто карпаччо из мраморной говядины не пробовала и черную треску наверняка тоже. Ведь не пробовала?

– Не-а, – мотает головой.

– Пока ждем еду, перебьешь немного аппетит.

Наливаю для дочери стакан очищенной воды.

Сев рядом, сначала блокирую номера изводящих меня друзей и Юлию Олеговну. Заказываю доставку из ресторана и решаю воспользоваться курьерской услугой из супермаркета.

Изучаю список продуктов, Маша выпивает воду и соскальзывает со стула. Дергает меня за рукав кофты.

– Демид…

– Что? – не отвлекаясь от экрана, отвечаю.

– У меня прическа испортилась надо переделать.

Кошусь на дочь исподлобья. Да, ее голова похожа на одуванчик, но Маша же дома.

– А это обязательно делать мне?

– Раньше меня всегда переплетала мама, а ее нет.

– Ты и так красавица.

– Волосы потом запутаются, и их будет больно расчесывать.

Я сам после долгой дороги и Маша не дает мне ни единого шанса на продух! При этом не теряя ангельского очарования.

Я иду за Машей в гостиную, где дочь говорит мне сесть на диван, а сама плюхается на пол передо мной.

– Заплетите мне, пожалуйста, корзиночку, – деловито заявляет.

Не моргая, смотрю на ее маленькую голову, русые тонкие волосы.

– Я не умею...корзиночку…

Она оборачивается и таращится на меня с таким удивлением, будто я сказал, что к своим годам так и не научился ходить в туалет, а гажу где придется.

– Но хотя бы дракончик?!

– Я вообще не умею плести. Я не парикмахер.

– Мама тоже работает в отеле, но прически как-то делает, – искренне негодует.

Ну что я хуже Рыбкиной, что ли? Серьезно. Я проворачивал сотни сделок, объездил весь мир, а с волосами, будто не справлюсь?

С вызовом и какой-то долей азарта я стягиваю с Маши желтую и зеленую резинку.

Крупной массажной расчески, как и женщины которой сгодилась бы она, у меня в доме нет. Моя же расческа мужская и лаконичная покоится где-то в недрах чемоданов. Дольше доставать буду, чем заплетать Машу.

Пальцами распутываю волосы, не слишком тщательно, как получается.

Стараюсь взять пряди, но волосинки рассыпаются и никак не хотят ложиться в единую композицию! Я даже начинаю злиться и что-то приговаривать на непослушные волосы, признавая свое поражение перед талантами Юли, но, не сдаваясь окончательно.

Отбросив старания, собираю все волосы наверху и скручиваю их в небрежную гульку, крепко фиксирую резинками. Они такие маленькие и раздражительные, что у меня едва ли хватает терпения просунуть в них пальцы! Придушил бы того кретина сейчас, что выдумал эти резиночки. Сплошная нервотрепка. Чтобы ими орудовать, нужно иметь спички, а не пальцы.

– Теперь другое дело, – объявляю о завершении работы, на которую убил минут двадцать своей жизни. За это время Маша от скуки вздыхала, спасибо, что не капризничала.

– Ура! – вскрикивает и поднимается на ноги. Идет полюбоваться собой в прихожую, где есть зеркальная стена. – Фи… – еще издали слышится оценка.

– Что еще за «фи»? – беззлобно, но с долей негодования отзываюсь я и тоже встаю с дивана. – Не слишком изящно, зато смело. Стиль кэжуал, без гламура.

– Это какая-то луковка с петухами! – хихикает и прикрывает ладошками рот.

Впрочем, Маша оказывается недотошной до внешнего вида.

А я решаю поспрашивать у нее насчет Юли и осторожно разузнать в должных ли условиях росла все эти годы дочь.

Наш диалог очень напоминает интервью, я как пытливый журналист хочу выудить из Маши что-нибудь в укор ее матери, но тщетно.

Любовь дочери к Юле безгранична и безусловна, что даже становится немного завидно.

Рыбкина для Маши идеал, только не разрешает вдоволь насмотреться мультиков, в том количестве, котором бы хотелось малышке. Вместо телевизора, Юля предлагает Маше прогулку во дворе или занятие творчеством. Ну и учиться складывать числа Маше лень.

Очевидно, гуманитарий подрастает…

И я цепляюсь за эти скромные жалобы как за последнюю нить, ускользающую у меня из рук, и предлагаю Маше просмотр мультиков. В век информационных технологий живем все-таки!

Спустя минут сорок курьеры привозят еду.

Маша залипает возле телевизора и дает мне возможность разложить продукты и накрыть на стол. Нужно позаботиться о нормальной служанке, роль хранителя очага точно мне не подходит.

– Машенька, иди кушать! – громко зову ее.

– Бегу-у-у! – топает по полу и опять забирается на стул.

Облизывается, глядя на разогретое мясное блюдо.

Наливаю для дочери свежего апельсинового сока. Ставлю тарелку и себе, но присоединиться к трапезе не успеваю. Мне звонит Вальтер. Отхожу подальше и отвечаю на звонок.

– Демид Леонидович, – басом отчитывается он. – К нам подъехала полиция и Юлия Олеговна. Они ждут возле ворот, что передать?

– Ничего, Вальтер. Сам выйду, – жму кнопку отмены.

Это было ожидаемо и совсем неудивительно.

Дочь аппетитно жует мясо, болтая ногами на стуле.

– Машенька, я выйду ненадолго на улицу, а ты ешь.

– Кто-то приехал? – роняет вилку. – Мама?

– Нет, детка…это по работе.

– Эх, – грустно вздыхает, – ладно.

Накидываю куртку, обуваюсь и выхожу во двор.

Ворота плотно закрыты, стало быть, нет у стражей порядка соответствующих бумаг, чтобы беспрепятственно попасть ко мне в дом. Сохраняю холодное спокойствие.

За территорией особняка Вальтер стеной встал рядом с воротами и без веских оснований «по-хорошему» он точно никого не запустит.

Вижу две казенные машины. Одна отечественная старой модели УАЗ, другая современная иномарка, кажется, в ней тоже кто-то сидит, но при первом моем появлении не выходит.

Окидываю взглядом лица людей, пытаясь найти среди них Юлию.

Но женщину я не успеваю рассмотреть, зато отлично слышу ее бешеный крик. Все происходит так внезапно и быстро, что я не контролирую ситуацию, даже не соображаю, что предпринять. Рыбкина замерла где-то сбоку, в таком месте, где сразу ее и не заметить. И Вальтер, всегда собранный человек, профессионал дела не ожидал от Юли подобного. Того, на что способна отчаянная мать думая, что лишилась единственного ребенка навсегда.

– Ах ты, мерзавец! – пронзительно, до звона в ушах кричит Юля и внезапно рвется ко мне. – Где моя дочь?! Верни Марусю!

Юля замахивается, чтобы ударить меня по лицу, но Вальтер буквально оттаскивает ее, крепко обхватив за талию руками как смирительными ремнями.

Охранник зафиксировал Юлины руки, но она продолжает брыкаться, желая задеть меня ногами. Врезать побольнее. Впрочем, я ощущаю на правой щеке жар и жжение. Успела все-таки Юля расцарапать мне лицо.

К понятной агрессии женщины тут же подключаются два паренька в форме явившихся сюда на полицейском УАЗе. Молодые совсем, невысокого звания, но с твердым намереньем справедливости.

Аж гордость берет, что не перевелись еще у нас в стране вот такие вот самоотверженные стражи порядка! Опыта, правда, у них маловато.

– Демид Леонидович Грозный? – бойко произносит служивый.

– Я.

– Вы подозреваетесь в похищении несовершеннолетней и сокрытии ее.

– Хм…да? – не поддаваясь эмоциям, переспрашиваю я. – Так арестуй меня, если я в чем-либо виноват.

Наш короткий разговор сопровождается громкими всхлипами и воплями Рыбкиной.

– Бессовестный! Ты еще смеешь шутить? У меня куча свидетелей и…

Ее продолжает удерживать Вальтер, сменив захват на более деликатный.

– И где они? – снова осматриваюсь.

– Все приедут, можешь быть в этом уверен, если ты не отдашь мне Марусю.

Как только я увез Машу из горнолыжного комплекса, ее мать тут же кинулась в погоню, даже не переодевалась. По внешнему виду это понятно. Юля не знала, где именно меня искать, поэтому приняла верное решение обратиться в полицию.

Мне жаль ее и не жаль одновременно.

– Пустите же! – шикает она Вальтеру и дергается.

Патрульные с укором косят взгляд на моего охранника, и тот вынужденно убирает от женщины руки. Юля дрожит так, что едва сохраняет равновесие, побледнела вся хуже покойницы. Только ее глаза блестят от слез, припухли немного и покраснели.

– Можешь не врать Грозный, все понимают, что Маруся у тебя. Даже по твоей наглой морде легко догадаться. Скрыться от меня вздумал? Вывести ребенка в другую страну?

– Ты занималась этим Юль все пять лет. Теперь ты понимаешь мои чувства насчет потери ребенка? Кутить хочется? А процветать? М?

Юля открывает рот, и будто задыхаясь, лишь глотает воздух. В это мгновенье дверь соседней иномарки распахивается, из салона выходит мужчина.

Непростой. А сам полковник Фролов.

– Андрей Степанович, – оборачиваюсь к нему, – сколько лет сколько зим?

– Не смог оставаться в стороне, Демид Леонидович. Дело-то серьезное.

Шагаю к полковнику, жмем друг другу руки.

Рыбкина, увидев обычный приветственный жест, еще громче ревет. Махнув на нас, пытается уличить момент и самой проникнуть ко мне во двор. Вальтер, конечно же, этого не позволяет.

Останавливаемся за машиной. Полковник осуждающе покачивает головой.

– Что же ты, Демид Леонидович, на статью напрашиваешься. Любые деяния, где фигурируют малолетние, строго караются.

– Девочка - моя дочь, Андрей.

– Знаю, гражданка Рыбкина в этом призналась. Так что, собственно, мы и приехали поговорить для начала.

– А она не поведала и о своих махинациях?

– Жаловалась, что дочь только похитил. Как я понимаю, официальных документов на отцовство еще нет. Ты не тяни с этим Демид, проблем потом не оберешься. А ребенка отдай.

Как все закономерно.

– Только не забудь и роддом проверить. Чтобы больше ни один отец не оказался обманутым. Кстати, адрес подельницы-доктора и остальные данные тебе на почту скинет Нина. Много интересных деталей узнаешь.

– Помощница твоя? Красивая женщина. Нине можно и лично завести документы, – смеется он по-свойски, но быстро вспомнив, что на службе закашливается и сурово смотрит на меня. – Срок тебе до утра Демид Леонидович, пока мы бумаги составляем. Не вернешь завтра ребенка, даже я окажусь бессильным, – разводит руки в стороны.

– Понял, – киваю и хочу завершить этот балаган, уйдя во двор, но Фролов меня задерживает, взяв за плечо.

Говорит тихо, не для посторонних ушей.

– В следующую субботу у меня юбилей. Приглашаю, Демид.

– Вот уважил, Андрей Степанович.

Шагаю к воротам, стараясь не смотреть в глаза Юлии. Сейчас она испытывает настоящий ужас, кошмар наяву и помутившую ее разум истерику.

Не знаю, что происходит с женщиной дальше, она остается за оградой, а я возвращаюсь в дом. И признаюсь честно, я тоже побыл в шкуре Рыбкиной, когда задумал провести время один на один с Машей. Это оказалось чертовски нелегким занятием. Природа создала для каждого свои роли не зря.

– Маш? – вкрадчиво спрашиваю я, зайдя в дом и обнаружив, что на месте нет дочери. Вместо этого, я замечаю перевернутую тарелку на столе, рассыпанную еду и пролитый стакан с соком.

– Маша! – громче зову.

С высоты первого этажа раздаются спешные топотки.

– Демииид! – визжит дочь, спускаясь по лестнице. – Там моя мама приехала! Почему ты ее не впустил?

Проклятье. Я совсем не хотел вовлекать в наш конфликт малышку. Нужно попытаться это исправить.

– Тебе показалось, милая, – мягко говорю и присаживаюсь перед Машей, чтобы быть с ней наравне. – Как ты могла это заметить?

– Я поднималась наверх, – Маша не подходит и не кидается в объятья. Она сердится и настроена враждебно. – Там с окошка все видно! Это была она! Мама что-то кричала! Пусти ее!

– Нет, это была другая женщина. Ты перепутала, – сухо отвечаю и встаю.

Слишком просто для Рыбкиной закончится эта ситуация, если я отдам ей дочь сию же секунду. Пусть потерпит до рассвета и навсегда усвоит этот урок.

– Садись и поешь, Маша, – отвлекаю дочь.

– Я не буду есть это вонючее мясо! Я хочу к маме! – топает ногой.

– Значит, не голодная! – демонстративно шагаю к столу, беру тарелку и с грохотом запускаю ее в посудомойку. К разбросанной еде не притрагиваюсь.

Маша, насупившись, волком смотрит на меня. Удивительно, но дочь не плачет. Ни слезинки не проронила.

– И в туалете смывать за собой никогда не буду! И руки мыть!

– Да пожалуйста. Я сказал, что там была не твоя мать, что непонятно?

– Фу! – угрожает и машет мне кулаком, пытаясь запугать.

– Не фукай на меня.

– Фу! Фу! Фууу! – нарочно не слушается. Скорчив рожицу, Маша опять бежит наверх.

Я не кидаюсь ее догонять, а схватившись за голову, медленно передвигаю ногами к дивану. Сажусь и выключаю телевизор.

Совсем не так я себе представлял взаимоотношения с доченькой. Под звенящую тишину прожигаю взглядом электрический камин.

Анализирую собственные поступки и честно признаюсь, что в этой битве я проиграл Юлии Олеговне. И то насколько я слаб перед маленькой Машей, ведь не знаю, как теперь с ней помириться.

Почему дочь так импульсивно реагирует? Я же объяснил ей, что Юли там не было, пусть и соврал, но правдоподобно?

Я хорошо знаю расстояние, которое находится от особняка до конца двора. Четко и уверенно различить людей и рассмотреть их лица за пределами дома просто невозможно! Там только макушки едва маячили бы. Маша словно чувствует фальшь.

Будь здесь Юля она бы, наверное, подобрала нужные слова и уладила конфликт. Может, и уют навела…блинов нажарила… Иногда у меня случается изжога после ресторанной стряпни и…

Стопорю сам себя и трясу головой, будто хочу очиститься от морока, что снова окутывает меня, когда я начинаю думать о Юле немного дольше.

У меня в запасе есть еще женщина.

Совершенно не привлекающая меня, да и у Нины ни одна яйцеклетка не настроена так, чтобы я нравился ей больше чем друг или босс. Достаю телефон и звоню помощнице. Она берет после первого же гудка.

– Семенихина, ты мне нужна!

– Наконец-то вы вышли на связь, Демид Леонидович. Что за ход ферзём вы придумали? Мы так не договаривались.

– С тобой, Семенихина, мы вообще ни о чем не договаривались, но сейчас не об этом. Мне нужно, чтобы ты явилась и успокоила Машу, она устроила мне капризы и истерику. Ты ведь женщина или кто?

– Господин Грозный, – вымученно блеет она, – да, я женщина, но боюсь, Машунька не станет меня слушать. Она как любой ребенок хочет маму.

И откуда, интересно мне Нина узнала, что моя Маша тоскует по Юле? Это похоже на коллективный женский разум бессознательного, в котором я определенно лишний.

– Но ведь ты тоже мать.

– Я мама только для своих детей, Демид Леонидович.

– И?

– Ах! Избавьте меня от своего упрямства, пожалуйста! – Нина раздражается. – Ваша гордыня когда-нибудь погубит вас!

– Тоже мне…помощница…Вот лишу премии, тогда посмотрим! – сбрасываю звонок.

Пусть Юля мать, но я тоже все-таки отец.

Направлюсь в поисках дочери, впрочем, надолго они не затягиваются. Я нахожу Машу во второй по счету комнате, той, что предназначена для меня. Уже стемнело. Включаю свет.

Из-под кровати торчат Машины носки в разноцветную полосочку. Дочка спряталась от меня…

Бесшумно подхожу ближе и наклоняюсь. Легонько щекочу ее за пятку.

– Я тебя нашел.

Маша как юркий зверек прячется глубже.

– Уходи.

– Давай поговорим милая, – сев на пол заглядываю к ней.

– Нет, я тебя больше не люблю! – визгнув, забивается в самый дальний от меня уголок.

Кажется, дочь заплакала.

Я вижу, как заблестели ее щеки от слез и меня прошибает жаркой волной стыда, да такой силы, что кровь по венам начинает течь в ускоренном темпе . Я взрослый человек, способный решить много сложных задач, но самую главную и важную ситуацию от недостатка опыта провалил. Внутри, там, где стучало сердце, будто что-то трескается.

– Прости меня, Машенька, честное слово, извини.

И я встаю на ноги, быстро спускаюсь со второго этажа прямиком на улицу.

– Вальтер! – ору. – Поезжай за Рыбкиной. Она нужна мне немедленно!

Охранник стряхивает с плеч накопившийся снег.

– Юлия Олеговна до сих пор здесь. Она стоит за воротами и говорит, что никуда не уйдет.

– Тогда впускай!

Только железные створки разъезжаются в стороны, как Рыбкина точно стрела залетает во двор.

Женщина совсем не боится последствий ее цель – воссоединиться с дочерью. На пути же она встречает препятствие – меня.

И опять Юля не робеет, а подбегает близко, впивается руками в расстегнутые края моей куртки и смотрит снизу в вверх… Ее глаза… в них не осталось ничего, казалось. Юля смотрит, обезумев от тяжкого горя.

На ней все та же горнолыжная экипировка, конечно женщине сейчас не до внешнего вида.

– Демид, умоляю, не совершай то, что задумал, – шепчет она. Холод и состояние ожидания сбили с Рыбкиной первоначальную агрессию.

– А что я задумал? – осторожно обхватываю ее тонкие запястья и убираю Юлины руки от себя. Не расположен я к любым прикосновениям.

– Не разрушай наши жизни. Пойми, Марусе без меня будет плохо, я не хочу, чтобы ее маленькое сердечко разбилось от наших конфликтов! Если ты увезешь дочь, то навсегда убьешь меня. Да, в прошлом ты пережил боль утраты и она несравнима ни с чем, прости. Но ты прошел этот путь и знаешь, насколько невыносимые чувства изнутри прожигают сердце, и ничего не облегчит это, не придумано еще лекарство. Прошу, не подвергай меня такому испытанию. Не выдержу. Я не такая...как ты...

Умоляет она.

Приятно ли слышать, видеть как Юля, единственная женщина с которой мне хотелось бы разделить жизнь раньше, страдает? Становится ли мне от этого легче? Абсолютно нет.

Юля права опускаться и погружать кого-либо в боль потери на всю жизнь я точно не хочу. Врагу не пожелаешь.

– Демид, – не унимается она и снова тянет руки, но я сторонюсь, – я настолько подавлена, что готова на все, только бы обнять свою девочку.

Войны со мной у Рыбкиной не получилось. Она женщина хитрая и сразу сообразила, что кляузами в полицию бесполезно меня запугивать. Именно должностные органы были последней надеждой для Юли, чтобы с их помощью как-то повлиять или припугнуть меня.

Наверное, Юля рассчитывала, что при первом же появлении мужчин в погонах я безропотно верну дочь. Вышло не так, как мечтала женщина. Вот и сменила свой гнев на слезные просьбы.

– Успокойся уже, – опускаю взгляд на землю. – Я не хотел вывозить Машу из страны. Только на пару дней забрал, а потом все равно бы вернул. Я понимаю, насколько дочь тебя любит, и зла Машеньке совсем не желаю.

Юля внезапно замирает, подозревая что-то неладное. Хватается за сердце.

– Почему ты изменил свое решение раньше срока? Не от жалости же ко мне?

– Такое дело… – не зная, как озвучить свой грандиозный провал по первому взаимодействию с Машей, чешу затылок.

– Ради всего святого! – вскрикивает она.

– Маша очень заскучала и кажется, видела тебя с полицейскими за воротами. Но! Чисто технически узнать тебя не смогла бы…

– Ах, моя маленькая. Маруся плакала?

– Эм…да…

– Вот! – порывается вновь крикнуть и все же выдыхает. – Слов нет…

– У меня тоже одни эмоции Юль, если честно…

Цыкнув, мать, как по щелку забывает о жертвенной позиции и, покачав головой, быстро шагает в дом, опережая меня. Взмывает на крыльцо и дергает дверь, но она заперта.

Я нагоняю женщину, и провернув ключ в замке, впускаю Рыбкину внутрь.

Маша, словно седьмым или шестым чувством ощутив Юлю, уже топталась в прихожей, и едва женщина ступила за порог, как весь особняк зазвенел от радостного писка:

– Мама!!!

– Привет, мое солнышко.

Все напряжение, скопившееся в Рыбкиной после разлуки с ребенком, покидает ее тело. Юля расслабляется мгновенно при этом, не удержав равновесие, падает перед Машей на колени и крепко обнимает. Уткнувшись в маленькое плечо Маши, жадно и глубоко втягивает воздух, словно не может ей надышаться.

Дочь пыхтит и кое-как отстраняется из объятий мамы, чтобы, конечно же, пожаловаться на меня.

– Он! – тычет пальцем как на прокаженного. – Не пустил тебя в дом! Демид злой и плохой!

Недовольно скрещиваю руки на груди.

- Ты забыла добавить, что еще я самый падший человек и сущий тиран.

Вряд ли Маша понимает глубину этих слов, но соглашается, подкрепляя свое отношение высунутым языком.

– Ты не пускал маму! Ну, я тебе устрою!

– А ты не слушаешься и бросаешься едой, знаешь ли…тоже не идеал поведения…

Юля украдкой смахивает ладошкой слезы, только бы не заметила Маша. Широко улыбается так искренне, что, кажется, ее улыбка начинает освещать весь дом, то темное царство, в которое превратился особняк после нашего с дочерью самоуправства.

– Когда не пускал? – неожиданно переспрашивает.

– Днем, – докладывает и вместе с тем хмуро поглядывает на меня.

Юля тоже оборачивается. В ее глазах считывается немой вопрос. О нем я догадываюсь без лишних слов.

– Днем была не твоя мама, а чужая тетка с работы.

– Нет! – спорит дочь.

Юля на секунду закатывает глаза в потолок, вообще не одобряя мою теорию обмана.

И я, если совсем откровенно, ожидаю от Рыбкиной новую порцию подлости. Самый подходящий момент сейчас чтобы мне отомстить, окончательно унизив перед родной дочкой и настроить Машу против.

Однако Юля…

– Марусенька, милая моя, ты же знаешь, как сильно я тебя люблю, доченька и…Демид, – с трудом произносит, – тебя любит. Ты очень внимательная девочка, но в этот раз ошиблась, перепутав меня с другой. Тетей.

– Нет же! У нее были черные волосы и куртка такая же! Вот эта вот синяя!

– Цвета могут повторяться, – вновь обнимает дочь. – Прости меня, пожалуйста, доченька, я больше никогда тебя не оставлю. Мы всегда будем вместе…

Маша словно оттаивает, повиснув на плечах Юли.

В какой-то момент в особняке становится так тихо, что я могу услышать еле уловимый шепот дочери.

– Мам, мне что, теперь извиниться надо?..

– Нет… – всхлипнув, отпускает дочь и смотрит на меня, – Демид не обижается. Ведь так?! – последний вопрос был для конкретики и сопровождался приподнятой бровью от хорошо скрытого негодования Юли.

– Ничуть не обижаюсь, – поднимаю ладони в мирном жесте.

Маша отходит от мамы.

– Я все же…

Шагает ко мне, тянет руку вверх и загибает все пальцы кроме мизинца.

– И что это значит? – напрягаюсь я и тут же бросаю взгляд на Юлю.

Рыбкина подсказывает и встает с пола.

– Дай Марусе свой мизинец.

Выполняю все по инструкции. Дочь скрепляет наши пальцы, приговаривая что-то вроде, мирись-мирись и больше не дерись.

Это был своеобразный ритуал возобновления нашего нормального общения с дочерью.

– Демид сказал, что я буду жить здесь, – докладывает все матери. – Но я хочу в нашу квартиру.

– Так поехали, – поддакивает Рыбкина, не упуская момента.

Я не могу препятствовать ей. Думаю, дни для встреч с Машей назначит судья. Юля себе не враг и не станет теперь пытаться скрывать Машу. По крайней мере я на это рассчитываю. Но слежку на всякий случай я к ее дому приставлю.

– Тогда отвезу вас.

– Демид, – попутно собирая Машу, деликатно возражает, – не напрягайся. Мы можем вызывать такси.

– Совсем не в тягость Юль.

Рыбкина поджимает губы, но не спорит. Когда хочет натянуть шапку на Машу, внимательней рассматривает ее волосы.

Скажу сразу, они достаточно растрепались, и изначально гулька была намного лучше!

– Марусь, ты сама, что ли, прическу делала?

– Не-а. Демид.

– О…

Дожидаюсь, пока Рыбкины соберутся. Выходим из особняка и отправляемся в путь.