Глава 17

Вадим

Оглядываю комнату для свиданий в СИЗО. Камера здесь, конечно, присутствует. Но не пишет. Именно сейчас не пишет. Всё, что здесь произойдёт, останется только между нами. И только от Литвина зависит, выйдет ли он после этого разговора на свободу или сгниёт в тюрьме.

Я бы предпочёл второе. Ибо эта бездушная тварь заслужила такой участи. Но я, в отличие от Олега, думаю о тех людях, которые зависят от него и незаслуженно пострадают. Его супруга и еще не родившейся ребенок ни при чем. Лиза тоже. Поэтому пусть Литвин живет долго. Но вернет мне долг.

Сглатываю в ожидании Литвина. Гложет меня только Лиза.

Малышка никогда меня не простит. И правильно сделает. Потому что я эгоистичная тварь, которая смотрит ей в глаза, целует, берет каждую ночь ее тело на всех, сука, поверхностях дома и не только, шепчет ей о том, какая она оху*тельная девочка, а за спиной гробит ее отца.

Безжалостно.

Беспринципно.

Подло по отношению к ней. И, возможно, сейчас я воспользуюсь этим, чтобы добиться своей цели. А завтра её розовые очки разобьются и откроют на меня глаза.

Вчера она сказала мне, что я совершенство. Я ее бог.

Завтра я упаду с Олимпа.

И мне тоже будет невыносимо больно. Но механизм мести давно запущен, и назад уже ничего невозможно отмотать. Да и не хочу я. Жажда мести давно выела мое нутро настолько, что болезненный спазм от чувств к Лизе не работает.

Прикрываю глаза. И вместо того, чтобы анализировать предстоящий диалог с Литвином, я рисую в голове Лизу обнаженную, растерзанную мной в моей кровати. Но со счастливой улыбкой на губах. В груди снова натягивается невидимая мышца, которая отвечает за чувства. И я запоминаю этот момент, потому что завтра ее уже не будет в мой кровати, и вместо «мой бог» я получу свою логичную порцию ненависти от нее.

Я ее первая любовь и первое горькое разочарование. И я, как ни крути, полный мудак в этой ситуации, который не смог устоять перед похотью и воспользовался девочкой.

Я не ее бог, я ее персональный палач под маской любящего мужчины.

Она не виновата, ибо когда отдавалась мне, не разглядела под маской истинное лицо. А я знал все с самого начала, но оказался ничтожно слаб, чтобы в этом признаться.

Вот такая проза жизни, малыш…

Вот такая…

Я предупреждал, что будет больно.

Железная дверь, наконец, открывается с противным лязгом, от которого я морщусь. Заводят Литвина. Оглядываю его. Выглядит хорошо. Оставшиеся деньги и связи в нужных кругах делают его заключение почти безболезненным. У него есть все, чего нет у простых заключённых. Отдельная камера, средства связи, хорошая еда. Почти санаторий.

Конвоир уходит, закрывая дверь. Олег тянет мне руку, а я впервые ему ее не подаю.

Пауза. Заглядываем друг другу в глаза. Литвин, может, и мразь, но не дурак и никогда им не был. Он все считывает за секунды. Ухмыляется, опуская руку, садится за стол, складывая на него руки. Присаживаюсь напротив. Молчим. Давай, Олег, крути свои мысли до логического конца.

— Как давно ты это планировал? Изначально? — спокойно спрашивает он.

Настолько спокойно, словно давно переиграл меня.

— В принципе, да, с момента смерти отца, — также спокойно отвечаю я.

Рычать, бить друг другу морды или мериться хуями нет смысла.

— Ну ты хоть объясни, в чем суть моего нагиба? — снова зло ухмыляется, а в глазах демон, который обещает мне долгую смерть. Всегда уверен в себе.

Но не в этот раз.

Не в этот.

— Не сомневался, что ты настолько прогнил, даже не поймешь, за что, — вынимаю сигареты, прикуриваю одну, опускаю пачку и зажигалку на стол, двигая к Литвину. Не берет. — Ты внаглую отжал завод моего отца — дело всей его жизни. Дело, на которое он поставил все. А потом решил сыграть в благородство, дабы очистить карму. Взял меня на работу и кинул подачку в качестве мизерной доли акций. Только это все не твое. И добыто тобой, словно стервятником. Ты буквально обглодал труп моего отца. Его не убили, как ты полагал. Он застрелился в своём кабинете, после того как окончательно понял, что ты, человек, которого он уважал, как сына, отобрал у него все. Еще нужны основания моих действий? — выгибаю брови, выпуская дым в потолок.

— Что же ты, народный мститель, — язвит, давя меня взглядом, — так долго ждал? Целых десять лет. Что же сразу не предъявил? Кишка была тонка? Да?

Моя челюсть сжимается так, что, кажется, хрустят зубы. И теперь мне хочется дать этому уроду в морду, но я сдерживаюсь. В нашем возрасте бьют по-другому, не марая рук.

— Для этого, — окидываю руками комнату. — Месть — блюдо, которое подают холодным. Десять лет назад я смог бы только набить тебе морду. И ты закопал бы меня. Всё. А сейчас ты полностью зависишь от меня. У меня на флешке вся твоя подноготная с неопровержимыми доказательствами. Это бомба, которую я собирал эти годы. Если она рванет, тебя не просто посадят надолго и отберут все, оставляя твою семью на улице. Тебя вздернут на зоне и скажут, что так и было. То, что сейчас копают и выстраивают твои адвокаты — пыль. Поверь, основные козыри я ещё даже не доставал.

— Так если ты мстишь за отца, нахуй тебе завод и активы? Это же неблагородно. Не легче взорвать эту бомбу и уничтожить меня? Я бы так и сделал, — вальяжно откидывается на спинку стула. — Выходит, ты такая же алчная тварь, как и я, — усмехается. — Дело не в деньгах, а в их количестве? Деньги смоют кровь твоего отца? — провоцирует меня тварь. Он и правда бездушная машина. Одной ногой в могиле и все равно жалит в угоду своему нутру.

Срываюсь. Резко подаюсь вперёд, а стул, на котором я сидел, с грохотом отлетает назад. Хватаю Литвина за грудки и дёргаю на себя. А эта тварь ухмыляется, смотря мне в глаза, не дёргаясь.

— Я жену твою молодую пожалел и ребёнка, который вот-вот родится. Насколько я знаю, у твоей Надежды больше никого, кроме тебя, нет. Где они будут, когда тебя вздёрнут? — бью его в ответ. И мой удар оказывается болезненным. Литвин морщится, а потом сжимает челюсть. — Но это не главное.

Отпускаю его. Поднимаю стул, сажусь, прикуривая сигарету.

— Твоя жена в безопасности и комфорте. Лиза… — выдыхаю дым в его лицо. — Она у меня.

— Ах ты, падаль! — теперь срывается Литвин и дёргается в мою сторону, опираясь кулаками на железный стол, нависая надо мной. — Где она? — утробно рычит. — Если с ее головы упадет хоть один волос, я же, сука, тебе прямо здесь глотку зубами перегрызу!

Я даже где-то уважаю сейчас его за это. За Лизу я бы тоже перегрыз горло каждому…

— Успокойся. С ней всё хорошо. Она даже в какой-то мере сейчас счастлива. И ничего не подозревает.

— Что ты хочешь? Активы завода назад? — садится на стул уже не такой самоуверенный. — Только когда я его забирал, он не стоил почти ничего, твой отец был на грани банкротства. И всё, что сейчас есть, это уже моя заслуга. И, заметь, ты получал свою долю. Я тебе, падаль, доверял. Я давно перерос эту жажду денег и власти. Не без греха, в своё время натворил много, но приоритеты поменялись. Давай все бумаги, я подпишу. Наслаждайся победой, — сквозь зубы произносит он.

— Не получится надеть белое пальто. Банкротство было мифом, Литвин, — ухмыляюсь я. — Чтобы сделать этот куш непривлекательным. И ты это знал. Поэтому и кинул мне подачку.

— Идиот ты, Довлатов, — качает головой. — Но вести с тобой диалоги мне наскучило. Верни мне «бомбу» и дочь, а я верну тебе завод. Всё.

Поднимается с места и стучит в железную дверь, чтобы его увели.

А я сжимаю голову, потому что в ней начинает нестерпимо пульсировать боль.

Где я просчитался?

Неважно, чем закончилась наша игра с Литвином и кто прав.

Я по-любому проиграл. Только потому, что люблю Лизу.

С психом сметаю со стола пепельницу, смотря, как по комнате разлетаются осколки…

Через неделю активы завода вернулись ко мне. А Литвин вернулся домой, обедневший всего на тридцать процентов от своего состояния.

Я ждал от него подвоха, до сих пор жду.

Например, пули в лоб от снайпера. Ибо информация с его грехами до сих пор у меня. Но нет. Пока я жив и здоров. Видимо, потому что эту «бомбу» я обещал передать с Лизой. Она пока гарант моей жизни.

Как, сука, прозаично.

И вроде бы месть состоялась. Но входить на трон мне отчего-то не хочется…

Всё потеряло смысл.

Я выкроил себе один последний день с малышкой, и он катастрофически заканчивается, пока я глотаю на закате коньяк на могиле отца.

— Вот такая, сука, карма, — хрипло обращаюсь к бездушному мрамору с портретом отца. — Я люблю дочь врага. И вместо того, чтобы вздёрнуть его, как настоящий мужик, взял деньгами, которые на хрен не нужны. Хоть самому пулю в лоб пускай и ложись рядом с тобой. Опять же в угоду Литвину. Он по-любому победитель. Вот так…

Закрываю глаза, делая еще глоток алкоголя, который идет, как вода, и не берет меня.

Разворачиваюсь, молча покидая кладбище. Нечего мне больше сказать. Ответов на вопросы я так и не найду.