Глава 11

Мия

Просыпаюсь от яркого света, пробивающегося сквозь тяжелые шторы – он заливает спальню жидким золотом, пока я лежу на шелковых простынях, которые стоят больше, чем я зарабатываю за один месяц своей жизни. Я на мгновение даже забываю, где нахожусь, и представляю себя на отдыхе в роскошном отеле.

Встаю с постели, чтобы раздвинуть шторы, и наслаждаюсь тем, как босые ноги касаются мягкого ковра. Раздвигаю ткань и любуюсь озером, за гладью которого виднеются пики Альп: они смотрят на меня с величественным равнодушием вечности, а их вершины упираются в небо сапфирового оттенка.

Немного полюбовавшись видом, я отправляюсь в свою личную ванную, но на пути в уборную замечаю огромную коробку, занимающую практически все пространство туалетного столика. Она просто огромная, обтянутая кремовым бархатом и перетянутая атласной лентой, завязанной в идеальный бант. Рядом лежит конверт, и с легкой дрожью в руках я открываю его, замечая резкий, без округлостей почерк.

«Надень это. Оно идеально подчеркнет твои глаза. Мы приглашены на важное мероприятие, вылет в 16:00. Буду ждать тебя в лобби».

Никаких прелюдий, нежностей или «пожалуйста». Никаких вопросов и личного контакта. Приказ, обернутый в бархат – у Дэймоса Форда свой стиль, как говорится.

Сердце бьётся быстрее, когда я поднимаю крышку. Внутри нахожу необычную ткань. Нет, не ткань, а настоящее жидкое серебро, россыпь звёздной пыли… По крайней мере именно такие ассоциации у меня возникают с этим платьем, словно сотканным из лунного света. Достаю платье из коробки, наслаждаясь тем, как оно струится сквозь пальцы: такое невесомое, притягательное и чертовски… откровенное.

Все платье расшито крошечными кристаллами, их холодный блеск покрывает ткань так густо, что платье словно живет собственной жизнью и мерцает, переливаясь при малейшем движении. Приложив его к себе, убеждаюсь в том, что оно полупрозрачное.

Он издевается? Как я надену это? Со своей-то фигурой… Нет, он точно хочет, чтобы я чувствовала себя максимально зажато, некомфортно. Более того, я не понимаю, зачем ему я в столь открытом наряде рядом, в высшем обществе разве принято надевать вызывающие наряды?

– Боже мой, – шепчу я, и голос дрожит. – Он смерти моей хочет, – я бросаю взгляд на свое отражение, в очередной раз замечая все недостатки своей фигуры.

Такое платье для миниатюрных девушек. Меня оно сделает еще больше.

Повернув голову, я, наконец, замечаю манекен в углу своей спальни. На нем красуется шубка из пушистого меха цвета шампанского. Мех такой густой, что хочется зарыться в него лицом и забыть обо всем. Дальше – больше. После того, как я завтракаю и принимаю душ, в мою комнату врываются три девушки. Дверь моей спальни распахивается после короткого стука, а я и забыла, что приватность здесь такая же иллюзия, как и выбор.

– Добрый день, Мия. Меня зовут Лили, мистер Форд нанял меня для того, чтобы я готовила тебя к мероприятиям. Можно на ты, правда? А это вся моя команда – твои визажисты и стилисты на сегодня, – заявляет женщина с идеальным французским маникюром. Две другие уже успевают раскладывать содержимое кейсов визажистов и окружают меня, словно хирурги перед операцией.

– Платье наденем после укладки, – заявляет Лили на русском языке с легким акцентом и забирает платье из моих рук. – Сначала волосы, потом макияж, потом маникюр. У нас три часа.

– Три часа на что? – я сжимаю халат на груди, вдруг остро ощущая свою наготу под шёлком.

– На то, чтобы сделать вас идеальной, – она улыбается, и в этой улыбке столько холодной эффективности, что я понимаю: для неё я просто проект. Холст, который нужно расписать.

Деловитые феи усаживают меня в кресло перед зеркалом. Начинается настоящая магия или медленная пытка – я не уверена, что есть разница. Женские руки в моих волосах неустанно творят красоту, что-то тянут и крутят без остановки. Запах лака и термозащиты вызывает во мне аллергичное чихание. Макияж от профессионалов превращает мою кожу в безупречный фарфор.

– Глаза, – командует визажист, и я закрываю их, отдаваясь на милость теней, подводки и туши. Чувствую, как он рисует стрелки, длинные, драматичные, превращающие мой взгляд во что-то хищное.

Когда наконец разрешают открыть глаза, я не узнаю себя.

В зеркале я вижу роскошную женщину: волосы уложены в тугие голливудские локоны, падающие на плечи волнами цвета тёмного шоколада. Лицо словно подсвечено изнутри, а и без того яркие глаза обведены дымкой серебристых теней и чёрной подводкой.

– Платье, – отдает приказ Лили, собираясь завершить колдовской сеанс.

Они снимают с меня халат, и я стою в белье, ощущая себя абсолютно голой и беззащитной: они видят каждый мой недостаток, каждый лишний грамм, и мне тяжело представить, что я должна появиться в полуголом платье перед толпой незнакомых людей.

Пара мгновений и вот новое платье скользит по телу: холодное, гладкое, тяжёлое от кристаллов. Оно крепится застежкой на шее, и я чувствую, как ткань обтягивает грудь и сидит, к удивлению, идеально, словно кто-то снял с меня мерки, пока я спала, и создал его для меня. Длинное, до пола, оно струится вниз элегантными складками, но когда я поворачиваюсь к зеркалу, дыхание перехватывает.

Спина.

Она полностью обнажена.

Платье открывает её полностью – от основания шеи до изгиба поясницы, где начинается соблазнительная выемка над ягодицами. Ткань огибает попу так, что каждая линия, каждый изгиб подчёркнут, но не вульгарно – элегантно и провокационно, дорого, словно говорит: «да, на меня можно смотреть, но только издалека».

– Это… – я поворачиваюсь боком, и камушки вспыхивают манящим мерцанием. – Это очень откровенно. Я почти голая, – несмотря на то, что это действительно так, никаких обнаженных мест не видно, даже соски не просвечивают.

– Это Saint Laurent, – поправляет стилистка, как будто имя дизайнера объясняет всё. – Закрытое спереди, открытое сзади. Классика для такого мероприятия.

«Классика унижения», хочется сказать мне. Потому что да, грудь закрыта – высокий вырез под горло, никакого декольте. Да, платье длинное, элегантное, почти скромное, если смотреть спереди. Но сзади… Сзади я абсолютно голая. И без того большая попа кажется округлым обтянутым персиком. Спина… каждый позвонок виден, и я вдруг остро осознаю, как уязвима в этом образе. Даже Кайс не заставлял меня носить что-то определенное.

И руки.

Господи, руки.

Платье без рукавов, а мои руки кажутся мне толстыми. Слишком толстыми. Плечи широкие, бицепсы не подтянутые, как у этих женщин в социальных сетях, что едят одни салаты и качаются с личными тренерами. Я привыкла прятать их в блузках с рукавами, в кардиганах, в безопасной ткани, а теперь они на виду, и мне хочется скрестить их на груди, спрятать, исчезнуть.

– Руки не смотрятся, – говорю я, и голос звучит тонко, по-детски. – Они… толстые в этом платье.

Стилистка смотрит на меня так, словно я сказала что-то на незнакомом языке.

– Ваши руки идеальны, – отвечает она ровно, что даже хочется ей верить. – Платье сшито по вашим меркам.

– Но я…

– Мистер Дэймос был очень конкретен в своих требованиях и его сделали в кратчайшие сроки, – перебивает она, и в её голосе звенит сталь. – Это платье должно показать вас. Всю. Без прикрас, без маскировки. Он сказал, что вы прекрасны, и это должны видеть все.

Прекрасна.

Слово повисает в воздухе: тяжёлое, обязывающее.

– Шубка скроет руки, если вы плохо себя чувствуете так, – говорит девушка, что накладывала мне макияж, и накидывает на мои плечи норку.

Мех обнимает меня теплом и роскошью. Я запахиваюсь в него, как в броню, и на мгновение чувствую себя защищённой. Но знаю: это иллюзия. На мероприятии я сниму шубку.

– Вы готовы, наша работа на сегодня окончена, – объявляет Лили, и они уходят так же быстро, как появились, забирая с собой кейсы, чемоданы, весь хаос преображения.

Я остаюсь одна перед зеркалом.

Смотрю на себя – на эту женщину в серебре, с открытой спиной и спрятанными в мех руками. На лицо, которое не кажется моим. На тело, которое Дэймос выбрал продемонстрировать миру.

И понимаю: это не платье.

Это заявление.

Она моя.

А я – я даже не знаю, возмущает меня это или возбуждает. Возможно, и то, и другое. Возможно, нет никакой разницы и мне стоит просто плыть по течению и надеяться, что я проживу весь этот опыт с контрактом, который рано или поздно закончится, а потом забуду, как странный сон.

Телефон вибрирует на туалетном столике. Сообщение от Дэймоса:

«Машина будет через двадцать минут. Не опаздывай».

Никаких ласковых слов и никаких вопросов – понравилось ли, подошло ли, чувствую ли я себя комфортно в этом чертовом тюле. Просто факт. Приказ, завёрнутый в констатацию.

Но я смотрю на своё отражение, на переливы ткани и понимаю: главный комплимент от мистера Форда уже прозвучал. Он в каждой складке этой ткани. В каждой ворсинке этого меха. В цвете, который он запомнил, глядя в мои глаза. Платье действительно удивительно сочетается с ними.

Мои пальцы скользят по ключице, поправляя ворот, словно чокер, обволакивающий шею. Я вглядываюсь в себя, пытаясь понять: это предвкушение или предчувствие заставляет моё сердце биться так неровно?

Телефон вновь взрывается вибрацией на туалетном столике, разрушая момент. Имя Эвы пульсирует на экране, и я вспоминаю, что давно не отвечаю ей на сообщения.

– Мия, – её голос звучит напряжённо, даже через динамик я чувствую, как она сжимает телефон. – От тебя ни слуху, ни духу. Ты куда пропала?! Что не отвечаешь? Я же беспокоюсь за тебя.

Внезапно я понимаю, что если бы не Эва и не просьба подменить ее на свидании с Дэймосом, то скорее всего, я бы сейчас тут не стояла. Удивительно, как череда «неслучайных случайностей» заводит нас в точку судьбы, где мы обязаны оказаться.

– Прости, Эва, столько работы было, – я отвечаю слишком быстро и сама слышу фальшь в собственном голосе.

– Мия… я хорошо помню времена, когда ты в последний раз мне сутками не отвечала, – выдыхает Эва. – Просто скажи мне: кто он? В последний раз ты динамила меня в отношениях с бывшим!

– Быстро ты меня раскусила, подруга. Да, ты права. Я действительно кое с кем встречаюсь, – даже не нахожу сил притворяться, что это не так.

– И судя по тому, что он запрещает тебе общаться с подругами, это очередной абьюзер.

– Эва, да хватит тебе. Я давно извлекла все уроки и таких, как Кайс, вычисляю по взгляду. Я больше никогда не подпущу к себе такого мужчину. Да такого психа и во всем мире не найдешь.

– А ты уверена, что твой новенький – не того же сорта? Ты уж прости, но ты довольно плохо разбираешься в мужчинах и порой не замечаешь очевидных вещей…

Да уж, подруга. Я прекрасно понимаю, кто такой Дэймос Форд. Он определенно тоже относится к разряду «опасных» мужчин, но в том, что он не способен причинить девушке физическую боль, поднять на нее руку, ударить или столкнуть с лестницы – я не сомневаюсь. У Кайса были неконтролируемые вспышки агрессии и постоянно сдавали нервы. Дэймос же, наоборот, кажется, он скорее умрет, чем покажет свои истинные эмоции и снимет с себя сверх контроль.

– После твоих лекций я стала лучше в них разбираться, не нуди.

– Так ты не скажешь, кто он?

– Нет, потому что мы еще мало знакомы. Не хочу сглазить, не хочу никому рассказывать, – быстро нахожу отговорку я, прекрасно понимая, что рано или поздно Эва увидит нас в прессе.

– А я уже хотела пробить его и помочь со сбором информации. Узнать его слабые места и все такое. Надо быть готовой ко всему, а не как в тот раз, с Кайсом. Ты разве забыла, чем все закончилось в прошлый раз? – голос Эвы становится тише, но от этого не менее безжалостным. – Помнишь, как я собирала тебя по кускам?

– Эва…, – мое сердце сжимается от боли, а подруга словно специально кидает соль на мою незажившую рану.

Разве о таком можно забыть?

– Нет, послушай меня внимательно, Мия, я хочу тебе только добра, – она не даёт мне договорить. И я прекрасно понимаю ее, ведь она и правда часами утешала меня и собирала по кусочкам после случившегося. – Проверь его на агрессию. Помнишь, я рассказывала тебе о специальных психологических тестах? Я серьёзно.

– Ты о тех, где нужно выводить мужчину из себя и следить за его реакцией?

– Именно. Начни с чего-то небольшого: пролей на него вино и все такое. Если психанет – жди от него беды. Если нет, слегка повысь ставку. Три мини-теста будет достаточно, чтобы удостовериться в том, что в порыве злости он не ударит тебя, а мне не придется потом спасать тебя из больницы. Клянусь, Ми, я просто не хочу снова видеть тебя… такой, – поучает подруга, вновь и вновь проезжаясь по прошлым событиям.

Но в чем-то она права, я не могу этого отрицать.

– Хорошо, Эва, спасибо, что позвонила. Ты права: проверка на агрессию не помешает. Я тебе потом перезвоню, мне нужно бежать.

Не знаю, что пугает меня больше: что Эва может быть права или что мне предстоит испытать во время этих «психологических тестов».

***

Частный самолёт рассекает облака, и я чувствую, как реальность растворяется где-то там, внизу, вместе с предостережениями Эвы. Дэймос сидит напротив, его длинные пальцы обхватывают бокал виски со льдом, и от того, как он смотрит на меня сквозь янтарную жидкость, у меня перехватывает дыхание.

– Нервничаешь? – он усмехается, и этот звук низкий, бархатный, опасный – он буквально скользит по моей коже.

– Почему я должна нервничать? – я скрещиваю ноги, серебристая ткань платья шелестит предательски громко в тишине салона.

– Потому что на тебя будут обращены все взгляды, Мия, – Дэймос откидывается в кресло, и солнечный свет, пробивающийся сквозь иллюминатор, превращает его профиль в резкую игру теней и света. – Я никогда не появлялся с официальной девушкой на публике.

Самолёт начинает снижение, и сквозь окно я снова вижу Альпы. Величественные, покрытые снегом вершины, что царят над изумрудными долинами. Санкт-Мориц раскинулся внизу, как драгоценность в бархатной шкатулке – я уже с высоты полета различаю множество шале с остроконечными крышами и лыжников. Март это лучший месяц для катания на горных лыжах в этих горах.

Лимузин ждёт нас около посадочной полосы. Водитель в белых перчатках открывает дверь, не встречаясь со мной взглядом, словно я невидима. Или наоборот, так, словно я слишком бросаюсь в глаза и от меня трудно будет отвести взгляд.

Дорога петляет вверх, и через тонированные стёкла я различаю бутики с витринами, где один браслет стоит как квартира в центре Москвы, рестораны с мишленовскими звёздами и ярких женщин в норковых и песцовых шубах. Машина скользит по заснеженным улицам, и я не могу оторвать взгляд от окна, хотя чувствую, как Дэймос наблюдает за мной. Санкт-Мориц разворачивается передо мной как декорации к фильму о жизни, в существование которой я раньше не верила. Здесь все дышит деньгами – старыми, уверенными, не кричащими о себе, но присутствующими в каждой детали. Частные самолеты блестят на летном поле, как драгоценности в витрине Cartier. Лыжники в безупречных костюмах грациозно спускаются по снежным склонам, словно танцуют вальс с горами.

За окном проплывают бутики люксовых брендов, их витрины сияют приглушенным светом. Даже воздух здесь другой – разреженный, хрустальный, пахнущий снегом, дорогими духами и властью. Альпы возвышаются вокруг как молчаливые стражи, их вершины теряются в облаках, и я чувствую себя крошечной. Незваной гостьей на празднике богов.

Дэймос кладет руку мне на бедро – собственнически, обжигающе даже через ткань платья.

– Ты затмишь их всех, bombon, – вкрадчиво внушает он, и в его словах столько темной уверенности, что я почти верю.

Мы проезжаем мимо легендарного катка, где проходят турниры по поло на снегу. Лошади, всадники в белоснежных бриджах, трибуны, заполненные сливками общества. Здесь не просто отдыхают – здесь правят и меряются размерами своей власти.

И мы направляемся прямо в сердце этого мира.

В то время как мое сердце колотится как сумасшедшее, но я выпрямляю спину и поднимаю подбородок.

– Скачки начинаются в три, – Дэймос проводит рукой по обнаженному участку моей шеи, и я вздрагиваю. – Максвелл поставил четверть миллиона на Полночь17. Если выиграет, то будет в очень хорошем настроении, а мне это на руку перед предстоящими переговорами.

– А если проиграет? И о чем переговоры? – мне действительно интересно, но Дэймос почему-то вдруг смотрит на меня так, словно я – шпионка, которую к нему подослали злейшие враги.

– Тогда утешать его придётся тебе, – ухмыльнувшись, иронизирует мужчина.

Я не понимаю, шутит он или нет, и эта неопределённость сжимает что-то внизу живота – страх или возбуждение, я уже не различаю.

– Расслабься, Мия. Это неудачная шутка. Просто проверял твою реакцию на других богатых мужчин… Тебе стоит запомнить, что я категорически не люблю делиться, – его взгляд темнеет, а у меня все внутри вспыхивает от злости.

– Судя по платью, которое ты для меня выбрал, все наоборот.

– А это мой фетиш, разве я не говорил тебе о нем?

– Какой еще фетиш?

– Меня возбуждает, когда все пялятся на мою женщину. И даже могут желать ее. Но никто из присутствующих не смеет к ней прикоснуться, – он вновь наклоняется ко мне ближе, его голос опускается. – В твою сторону даже носом вести запрещено. Но они едва будут себя сдерживать. Пожирать тебя взглядами…

– То есть чтобы ты кайфовал, я вынуждена страдать и смущаться? Дэймос, это платье не на мою фигуру…

– Оно было сшито по твоим меркам. Оно только на твою фигуру. На твою великолепную фигуру, – чеканит Дэймос, властно обхватив ладонью мою талию: так, что невозможно ему не поверить. А ведь ему действительно нравится моя фигура такой, какая она есть. А Кайс ругал меня за каждый прибавленный килограмм, поскольку сам худощавый и щупленький в сравнении с Дэймосом.

Ну, раз ты проверяешь меня на реакцию, то я точно должна проверить тебя на агрессию по мудрым советам Эвы, дружок.

Особняк появляется внезапно, за еще одним поворотом – это не дом, это архитектурное произведение искусства: стекло, сталь и камень, вырастающие из горного склона, как естественное продолжение ландшафта. Панорамные окна от пола до потолка отражают небо так, что кажется, будто здание парит в воздухе.

Внутри пахнет дорогими духами, шампанским и, черт возьми, огромными деньгами.

Женщины в платьях от кутюр собрались в гостиной, где потолки такие высокие, что голоса эхом отражаются от балок из альпийского кедра. В центре стоит она – виновница торжества, молодая невеста сына Максвелла. Я бы даже сказала: юная. Хрупкая девушка наглаживает свой животик, словно священный талисман. На ней струится белое платье от Valentino, а весь ее образ напоминает облик невинного ангела.

– Несмотря на то, что она уже сильно беременна, – шепчет мне на ухо Дэймос, его губы почти касаются мочки, – это настоящие смотрины. Они решают, достойна ли она войти в семью. Дело в том, что они еще не женаты, ее беременность была незапланированной, поскольку сын Максвелла, Адриан – тот еще ловелас. В общем, у них все запутано, – пока Дэймос поясняет мне детали, я чувствую… как что-то непреодолимое и тяжелое накрывает меня, словно цунами.

Я смотрю на живот Аннабель, и мир останавливается.

Такой округлый. Идеальный. Полный жизни.

Что-то внутри меня ломается – тихо так и, надеюсь, незаметно: как трескается лёд на замёрзшем озере.

Моя ладонь на собственном животе. Крошечная выпуклость. Я шепчу ей на ночь: "Привет, малыш».

Дыхание снова сбивается.

Я помню, что вижу две полоски. Мои дрожащие руки. Слёзы счастья и огромный страх с приходом ответственности.

Сердце начинает биться слишком быстро, переходит на панический ритм, неконтролируемый. Ладони становятся мокрыми, а горло сжимается.

– Мия, ты в порядке? – голос Дэймоса снова где-то далеко. – Тебе надо снять шубку.

Воздуха категорически не хватает. Я хватаю ртом кислород, но лёгкие не слушаются. Пространство кружится, а пол уходит из-под ног.

– Я? Все прекрасно, Дэймос. Не считая того, что под так называемой шубкой я фактически голая. Все еще не могу смириться с этим, мне нужно немного расслабиться, – я хватаю шампанское с подноса мимо проходящего официанта и выпиваю его залпом, вызывая выражение недоумения на лице Дэймоса.

Живот Аннабель стал для меня триггером и зеркалом моей потери, напоминанием о том, что я не смогла сохранить.

Некоторые раны остаются навсегда – невидимые шрамы на сердце, которые болят каждый раз, когда видишь чужое счастье.

***

Столы ломятся от даров – коляски Bugaboo, одеяла из кашемира, погремушки от Tiffany в фирменных голубых коробочках. Шары розовых и голубых цветов парят под потолком…

Максвелл стоит у камина. Есть что-то харизматичное в этом мужчине лет шестидесяти, с сединой на висках. Он кажется мне человеком чести и строгих правил, и напоминает главного героя старого черно-белого фильма. Его взгляд оценивающе скользит по мне, словно я лошадь на аукционе. Он что-то говорит своему сыну Адриану, не отрывая от меня взгляда, и я чувствую, как каждая клеточка моего тела напрягается в ожидании вердикта.

– Время, – Дэймос смотрит на свои графитовые Patek Philippe18. – Пора на ипподром.

Ипподром White Turf – это не просто скачки. Это театр, где главные актёры это лошади, а зрители платят за входной билет больше, чем иные зарабатывают за год. Трибуны наполнены людьми в мехах и кашемире, мужчины курят сигары за тысячу евро, женщины хохочут, запрокидывая головы так, чтобы все видели бриллианты на их шеях.

Снег на треке утрамбован до блеска. Лошади выходят на старт: породистые, нервные, прекрасные. Полночь оказывается молодым жеребцом цвета вороного крыла с белой отметиной на морде. Он переминается с ноги на ногу, и я вижу в его глазах то же, что чувствую сама: предчувствие катастрофы или триумфа.

Грохот копыт сливается с гулом моего пульса.

Я стою перед панорамным окном застекленной VIP-террасы, и мир плывет перед глазами: шампанское пузырится в крови, делая каждый звук острее, каждое прикосновение воздуха от кондиционера отдается электричеством на коже.

Я не должна пить так много, но от волнения я перехожу грань… и невольно даже вспоминаю тот злосчастный вечер на Пхукете, когда я накидалась и с которого все началось. Что-то пошло не так, словно я попала в реальность, где жизнь без конца посылает мне новые испытания.

Наблюдаю за тем, как роскошные скакуны выходят на трек. Их шкуры блестят под прожекторами, словно жидкий шелк.

– Господа, внимание! – объявляет диктор. – Третий заезд сезона. Призовой фонд – двести тысяч евро!

Дэймос стоит в нескольких метрах, окружённый Максвеллом, Дунаканом, парой арабских инвесторов в характерных белых кандурах. Кайса, слава Богу, нет: он ненавидит холод и снег, да и Швейцарская тусовка, видимо, не его круг. Они курят сигары, смеются над шутками, о которых я даже не хочу знать. Я стараюсь никого не слушать и уйти от реальности самым простым из путей: пустить по венам алкоголь. А как иначе? Беременная Аннабель жутко меня стриггерила, и я хочу сделать хоть что-то, чтобы успокоить себя прямо сейчас. Была бы моя воля – я бы удрала с этого мероприятия, заперлась в комнате и прорыдала бы там ближайшие два часа.

Я постоянно чувствую взгляд Дэймоса на своей спине. Всегда чувствую.

Как и взгляды остальных… я таки сняла шубку, и теперь каждый, кому не лень, пялится на мою спину. Здесь ни одна другая леди не одета столь откровенно, как я.

Дэймос странный…зачем ему нужно это повышенное внимание к полуголой спутнице, если он печется о своей репутации? Что ж, у богатых свои причуды. Как он сказал: реально, фетиш. Какие у него еще фетиши в постели и сексе? Страшно представить. Не зря я с интимом тяну, и надеюсь, миг, когда он овладеет моим телом наступит еше не скоро, а быть может и никогда.

– Красавицы, не правда ли? – голос справа заставляет меня вздрогнуть.

Максвелл. Я снова отмечаю его седые виски и улыбку хищника, вдыхая запах дорогого табака.

– Лошади? – уточняю я, поворачиваясь к мужчине.

Он смеётся, обводит жестом всю террасу.

– И лошади тоже. Но я говорю о присутствующих дамах. Я большой ценитель женщин, Мия. Вы выглядите чудесно – очень элегантно, несмотря на достаточно провокационный и откровенный наряд. Я в молодости тоже любил побаловаться и заставлял жену надевать подобные платья на светские мероприятия.

– Зачем? – интересуюсь я.

– Мы все здесь любим соревнования, моя дорогая. В нашем мире, Мия, новые автомобили и редкие часы, со временем, перестают быть предметом хвастовства и привлечения внимания. Но есть то, что вечно пригодно для этих целей…

– И что же это?

– Наши женщины, – Максвелл обводит взором весь зал, и я вдруг понимаю, о чем он говорит.

Я замечаю девушек рядом с остальными мужчинами. В глаза бросается жена одного из арабских мужчин: она вся в изумрудном шелке, ее руку украшают браслеты, звенящие при каждом движении.

Она выглядят… уверенной. Как будто родилась в этом мире. Как будто она на сто процентов принадлежит всему, что здесь происходит.

А я? Чувствую себя фейком, манекеном, временной и отвлекающей куклой. И честно говоря, я даже не представляла, что подписывая контракт с Дэймосом, я столкнусь с подобными чувствами.

– В этих кругах, милая Мия, – Максвелл затягивается сигарой, выдыхает дым кольцами, – женщины – это не просто украшение. Это наше отражение. Показатель того, насколько мы преуспели в этой жизни и насколько надёжные и долгосрочные отношения можем строить и создавать.

Что-то горькое поднимается в горле.

Или, насколько красивую или необычную куклу вы можете выставить на показ. Как ни крути, у меня очень редкая внешность и мне об этом не раз говорили окружающие: загорелая кожа цвета какао, резко контрастирующая с кристально серыми глазами.

– Звучит так… романтично, – бросаю я, и сарказм капает с каждого моего слога. Он говорит так, словно женщины для них часть инвестиций, а не часть души и сердца. Быть может, в этом тоже что-то есть, но мне хотелось бы быть и украшением, и чем-то большим для своего мужчины.

Максвелл только ухмыляется.

– В мире больших денег не так много места для романтики, Мия. Мы выражаем свою любовь и привязанность подарками и подобными праздниками, и это событие – первый ивент19, что мой сын Адриан создал для Аннабель. Я безумно горд тем, что у нашего рода вот-вот появится еще одно маленькое продолжение. Чувствую: мой мальчик вырос, и даже мое холодное сердце трескается, – признается Максвелл и я наконец-то вижу в нем не только седовласый мешок с деньгами. Кажется, для старика реально важны семейные ценности и это чертовски мило. По крайней мере его жена щеголяет не в обнаженном, черт возьми, платье.

– Вы с таким теплом говорите о своей семье, – стараясь быть вежливой, поддерживаю разговор я.

– Я – никто без своей семьи. Ни деньги, ни другие радости не имеют для меня значения, если их не с кем разделить. Вероника, моя прекрасная жена, выбрала мне победителя в прошлом сезоне. Я забрал победу и миллион долларов, благодаря её чутью, – пауза, улыбка, от которой у меня сжимается что-то под рёбрами, – очевидно, что для Максвелла дело далеко не в деньгах.

Не в деньгах. Конечно, не в деньгах. Когда у тебя и так всё есть, дело всегда не в деньгах.

Я смотрю на него, и мир вокруг становится странно замедленным, как в тех фильмах, где камера выхватывает одно лицо из толпы. Звуки приглушаются. Смех, музыка, звон бокалов превращаются в белый шум. Есть только он, его голос, эти слова, которые он произносит с такой гордостью, с таким упоением.

Моя прекрасная жена.

Он говорит о ней таким тоном, будто она не просто женщина, а какое-то мистическое существо, талисман, живой амулет удачи. Будто она соткана из везения и волшебства, а не из плоти и крови. В его мире, она наверное, прикасается к вещам, и они превращаются в золото.

Благодаря её чутью.

Чутью. Не уму, не расчёту, не аналитике, а чутью. Этому невесомому женскому дару, который нельзя измерить, нельзя объяснить, но в который он верит слепо. Она указала на кого и он поставил. Каково это, чёрт возьми, быть той женщиной, за чьим словом следует многомиллиардный магнат? Той, чьё мнение для него весит больше любых прогнозов, любой логики?

Я вдруг остро, до боли, осознаю, что никогда не была такой женщиной. Ни для кого. Для Кайса я была лишь украшением, а не той, к кому можно прислушиваться.

Еще один импозантный мужчина из компании, вставляет:

– Моя жена угадала точный счёт в последних трёх заездах. Я всегда ставлю на её выбор, – с гордостью поддерживает Максвелла он.

Все остальные кивают в такт, соглашаются. Даже арабы что-то добавляют на своём языке, и переводчик передаёт – они говорят о том, что правильная женщина приносит благословение.

Максвелл поворачивается к Дэймосу. Хищная улыбка растягивается шире.

– А ты, Дэймос, впервые привёз свою девушку на официальное мероприятие. – Он делает паузу, и все внимание переключается на нас. – Впервые за все годы, что я о тебе слышал, ты представляешь кого-то, как свою спутницу. Не сопровождение на вечер. Не случайную знакомую. А свою женщину.

Воздух сгущается.

Я чувствую, как десятки глаз обращаются на меня. Слышу шепот, который прокатывается по ложе, пока Дэймос стоит с невозмутимым видом и нечитаемым взором.

«Он никогда раньше никого не приводил.»

«Кто она такая?»

Максвелл обходит Дэймоса, встает рядом, хлопает по плечу:

– Так что скажешь, Дэймос? Проверим, действительно ли Мия – твой талисман удачи?

Дэймос молчит, его лицо сковывает непроницаемая маска. А под ней явно скапливается напряжение. Расчёт. Контроль, который может треснуть в любой момент.

– Что ты предлагаешь? – спрашивает он ровно.

Максвелл расплывается в улыбке.

– Позволь своей девушке распорядиться твоими деньгами, – Он делает жест к треку, где лошади выстраиваются на старте. – Дай ей сделать ставки. С твоей карты. С твоего счета. Посмотрим, принесёт ли она тебе удачу. Если она выиграет, я сделаю то, о чем ты меня просил пару часов назад. Или…

Он не заканчивает, но угроза висит в воздухе. Это звучит примерно как: «Или она докажет, что недостойна быть рядом с тобой. Рядом с нами».

Я смотрю на Дэймоса, а он смотрит на меня, прищурив пытливый взор.

– Почему бы и нет, – сдержанно выдает он наконец, взвешивая риски.

Форд достаёт из внутреннего кармана пиджака бумажник и вынимает матовую карту с золотым логотипом. Подходит ближе ко мне, и каждый его шаг кажется мне утверждением его власти.

– Пятьдесят тысяч евро, – говорит тихо, только для меня. – Не больше. И ставь на Обсидиана, – кажется, слова Максвелла о важности доверия к женщине прошли мимо его ушей и он собирается и дальше контролировать каждый мой вдох.

Внизу, на треке, уже выстраиваются лошади – блестящие, холеные и прекрасные, что дух захватывает.

– Выбирай, милая, – голос Форда звучит громче, и я чувствую, как все взгляды прилипают к моей спине.

Максвелл смеётся где-то позади:

– Осторожнее, Форд. Не каждая женщина обладает чутьём и шестым чувством моей прекрасной Вероники.

Это имя висит в воздухе, как эталон. Как планка, до которой мне не допрыгнуть. Женщина-талисман, женщина-удача, которая принесла своему мужу не только удачу в ставках на скачках, но и похоже одним присутствием наполнила его жизнь смыслом.

Я рассматриваю лошадей, изучая краткую информацию на экране ставок о предстоящих участницах.

Первая – вороная красавица, мышцы под ее шкурой перекатываются мощными волнами и буграми. Она явно фаворит и коэффициент у нее 1.5.

Вторая – гнедая, с родословной длиной в три поколения чемпионов.

Третья, четвёртая, пятая – все сильные, все проверенные, и кажутся тоже неплохим выбором.

А потом я вижу её, лошадь по кличке Домино.

Такая маленькая хрупкая на фоне остальных. Серая масть, которая в этом свете кажется почти серебряной, как мои глаза. На табло рядом с её номером – стоит коэффициент 15.0, а это значит, что она аутсайдер гонки.

Что-то щёлкает внутри. Как камертон, настроенный на частоту, которую никто кроме меня не слышит.

– Шестая, – говорю я, и мой голос звучит увереннее, чем я себя чувствую. – Я ставлю на Домино.

– Шестая? – переспрашивает Максвелл, и в его тоне отчетливо слышится недоверие, граничащее с насмешкой. – Эта малышка? Мия, дорогая, это её второй заезд в жизни. Первый она закончила последней.

– Шестая, – повторяю я и быстро ввожу сумму ставки на экране и прикладываю карту к терминалу.

50,000 EUR на №6

Возможный выигрыш: 750,000 EUR

Бросаю взгляд на Дэймоса исподлобья…он стоит и прищурив глаза, изучает меня, как шахматист изучает доску перед решающим ходом. В его взгляде я замечаю холодный расчёт и попытку прочитать меня, а быть может уже выдумывает мне секс-наказание. К счастью, близость мне разрешена не скоро, тянуть с ней я буду очень долго, а через три недели, он уже забудет об этом.

– Дэймос, ты уверен? Может еще не поздно вразумить свою спутницу? – настаивает Максвелл.

– Ставка уже ушла, – сдержанно выдаёт Дэймос. – Тебе не о чем беспокоиться, если ты хочешь победить.

Внизу объявляют пятиминутную готовность. Лошади нервничают на старте. Серая, моя маленькая малышка Домино, мотает головой, словно пытается сбросить недоверие наездника.

«Я вижу тебя», – думаю я, глядя на неё. – «Ты не хочешь быть здесь. Тебя недооценивают. Ты чувствуешь себя чужой. Я тебя понимаю. Докажи им, на что ты способна, девочка…».

Семьсот пятьдесят тысяч.

Если она победит.

Если.

Я беру чек, выходящий из специального терминала – подобные расположены только в VIP-зонах, в остальных местах ставки можно сделать лишь за наличные. Пальцы дрожат. Прячу дрожь, сжав бумагу слишком сильно.

Внизу раздаётся выстрел, знаменуя начало заезда. Лошади срываются со старта, и толпа взрывается рёвом. Я выхожу на открытую часть ложи, где воздух гуще, и слышно, как бьют копыта по земле и как кричат наездники.

Мои пальцы сжимают перила, когда я смотрю вниз на дорожку. Домино. Моя Домино. Она должна победить. Просто обязана…

На старте, выбранная мной кобылица сразу отстает. Сердце проваливается куда-то в живот, а в горле встает ком. Нет. Нет, нет, нет. Я не могу так проиграть. Не после всего. Не сейчас, когда я…

Официант проходит мимо, и я хватаю его за рукав, наверное, слишком резко.

– Сэр, я бы хотела заказать шампанское. Всей ложе. Самое дорогое, что у вас есть.

Он смотрит на меня с легким недоумением.

– Плачу безналичными, – нервно выдыхаю я, и его лицо мгновенно меняется, расплываясь в услужливой улыбке.

Шампанское приносят быстро. Я беру бокал и пью, не чувствуя вкуса. Просто чтобы занять руки, чтобы не сойти с ума от этого ожидания. Домино все еще отстает, и каждый глоток обжигает горло холодом, но я пью снова и снова.

– Ты ее видела? Полненькая такая. Я бы сказала жирная, – доносится до меня шепот двух куриц, что стоят недалеко от меня и вовсю обсуждают мой внешний вид. – Еще и платье такое напялила. С ее то фигурой…обтягивающее надеть, – с завистью продолжает судачить сплетница, даже не подозревая, что я все слышу. – Не думала, что Дэймос фанат таких огромных задниц. Его же до этого видели с худыми моделями Victoria`s Secret.

Черт, они попадают в больное и я снова чувствую себя не в своей тарелке из-за платья: оно слишком обтягивающее, слишком откровенное, слишком… открытое и подчёркивающее мои немодельные параметры.

Жирная.

Боже, я же всегда была стройной, тонкой и звонкой. Начинаю ненавидеть каждый лишний сантиметр на своей талии и бедрах. После отношений с Кайсом и потери ребенка, мое тело так и не пришло в норму. И ничего, абсолютно ничего не помогает, даже весь этот стресс и работа.

Я чувствую каждый взгляд злословных женщин на себе, как иголки под кожей. Чувствую, как материал врезается в бока, подчеркивая каждый изгиб, каждый лишний сантиметр.

– Да уж, она…Дэймосу явно не пара. Интересно, что он в ней нашел?

Далее следует такой тихий, крысиный смех, от которого мне становится тошно. Мне остается лишь поднять подбородок и голову выше и сделать новый глоток алкоголя. Потом еще. Бокал пустеет, я беру следующий. Мне плевать. Пусть говорят. Пусть смотрят. Я здесь не из-за них.

Домино, ну же. Ну же!

– Мия?! – меня окликает мужской голос.

Я оборачиваюсь и замечаю знакомого мне фотографа и видеооператора – я часто видела его на вечеринках и в клубах, где играла сеты. Он достаточно популярен и востребован в своем деле, не удивительно обнаружить его на таком масштабном мероприятии. Виктор направляется ко мне с широкой улыбкой, распахнув руки, словно мы лучшие друзья, хотя виделись всего пару раз на мероприятиях. Но сейчас мне так нужен кто-то знакомый, кто-то свой в этом океане чужих лиц и злых шепотков, что я едва не плачу от облегчения.

– Не ожидал тебя тут встретить! – он обнимает меня, похлопывая по спине, и я чувствую себя чуть менее одинокой.

– Привет, Вик! А я вот совсем не в шоке, что ты снимаешь такие эвенты! Помолись за меня и мою ставку: я на эту отстающую Домино поставила, сейчас себе все пальцы сломаю от нервов.

– Да ты азартная женщина, Мия, я и не знал, – усмехается Вик, направляя камеру на ипподром.

Параллельно наблюдаю за скачками, и замечаю, как Вороная вырывается вперед. А моя Домино почти последняя и отстаёт на три корпуса.

Для меня, эта победа значила бы многое. Не то чтобы мне хочется из кожи вон вылезти, чтобы доказать присутствующим, что я – идеальный талисман удачи для Дэймоса. Я, скорее, хочу сама убедиться в том, что порой, в самых неприметных и серых экземплярах сокрыта огромная сила, как в моей Домино.

Пожалуйста, маленькая. Беги. Скачи, быстрее ветра…

Но лошадь не слышит моих мыслей. Она бежит свою гонку. Такая маленькая и упрямая, восхитительно красивая. Она проходит очередной поворот и вдруг, что-то меняется. Наездник на моей Домино смещается – едва заметно, но я вижу. Она будто просыпается. Ноги работают чаще, короче, резче. Толпа не замечает, что она вырывается вперед, поскольку все сосредоточены на тройке лидеров. Домино начинает движение по внешней дуге и набирает скорость, как ракета перед запуском.

– Шестая! Шестая лошадь! – наконец ревет толпа.

И вот она идёт вровень с Вороной, вырывается вперед на корпус, пересекает финиш первой, и мир останавливается, замирает в этой невозможной, головокружительной секунде, а потом взрывается криками, визгами, кто-то рвёт программки, кто-то разочарованно стонет. А я стою, сжимая чек, и не верю, не могу поверить, что она победила, моя серая, недооценённая, маленькая Домино – победила.

Даже не знаю, чему радуюсь больше: деньгам или факту победы аутсайдера. Я прям чувствовала, что нужно поставить на нее: самую невзрачную, и меня действительно не подвела моя чуйка на ту самую «удачу», о которой пел Максвелл.

Я медленно поворачиваюсь, и бросаю взгляд в другую сторону VIP ложи, где Дэймос стоит у стекла и смотрит на меня: на его лице улыбка – не насмешливая, не снисходительная, а хищная, довольная, улыбка человека, который только что выиграл нечто большее, чем деньги, и я понимаю, он ощущает примерно тоже самое: словно он поставил на меня, и его выбор сработал.

Но я не хочу думать о нём сейчас, не хочу разбираться в этой улыбке и в том, что она означает, потому что кто-то хватает меня за плечи, разворачивает, и я снова переключаю внимание на Виктора, что кричит мне что-то невнятное и радостное. Я смеюсь так, что перехватывает дыхание, и бросаюсь к нему, обнимаю его крепко, цепляюсь за его куртку, пахнущую табаком и чем-то терпким, мужским, и он подхватывает меня, кружит, и мы оба смеёмся как безумные, как дети, выигравшие главный приз на ярмарке.

– Ты сделала это, – говорит он, отстраняясь, но не отпуская меня, держа за локти, и его теплые и карие глаза смотрят на меня с таким восторгом, будто это он одержал победу, а не я, чёрт возьми,

– Да уж, я словно в лотерею выиграла.

– Послушай, – он делает шаг ближе, его рука всё ещё на моём локте, – Я давно хотел тебе написать и предложить, но не было подходящего момента, а сейчас, когда я вижу тебя в Европе, еще и такой, со этим огнём в глазах… у меня есть проект, большой проект, коммерческий, для одного бренда, ювелирного дома. Они ищут лица, не моделей в классическом смысле, а живых людей, с характером, с историей, и мне нужен именно твой типаж для схемок. Хотел предложить тебе работу, я помню, что тебе нужны были деньги на лечение бабушки.

Я моргаю, пытаясь переключиться, потому что адреналин всё ещё бурлит, и мысли путаются, но он продолжает, его слова льются быстро, увлечённо:

– Фотосессия, возможно видео, реклама выйдет в крупных изданиях, плюс хороший гонорар. И это шанс, Мия, реальный шанс на медийность, ты же знаешь, что я не предлагаю ерунду, я работаю только с серьёзными заказчиками. И мне нужна именно ты…

Я замечаю едкий женский смех где-то рядом и прекрасно понимаю, что его источник – снова те две сплетницы, что поливали грязью мою фигуру. Они сейчас подавятся черной икрой, если Виктор и дальше будет осыпать меня комплиментами.

Увлеченно слушаю Вика, и что-то внутри расцветает: не только от предложения интересной работы, не только от победы, а от того, что кто-то видит меня, видит не просто красивую оболочку, а что-то большее, что-то настоящее, и я уже хочу сказать «да», хочу согласиться немедленно, но тут в периферии зрения мелькает силуэт.

Дэймос.

Идёт прямо сюда.

И что-то в его походке, в напряжении плеч говорит мне, что он недоволен. Очень недоволен.

И я вдруг понимаю, что это очередной шанс проверить его на агрессию.

– Виктор, – говорю я, и моя улыбка становится шире, ярче, почти вызывающей. – Это потрясающее предложение. Давай обсудим детали, но сначала мне нужно отметить победу. Как следует отметить, – я оборачиваюсь к стойке бара, где суетится официант в белоснежной рубашке, и говорю громко, чётко, так, чтобы Дэймос, который уже почти рядом, обязательно услышал: – Шампанское повторите, пожалуйста! Самое дорогое, что у вас есть. Для всей ложи. И красное вино у вас есть? Самое редкое, мне все равно сколько оно стоит. Уверена, лимита карты хватит на то, чтобы оплатить самое изысканное вино из коллекции, – Дэймоса, очевидно кто-то отвлекает, что позволяет мне быстро оплатить заказ прежде, чем он оказывается рядом. Операция проходит успешно, и я даже представить не могу, сколько денег с его карточки только что потратила.

Он бесится не потому что я трачу его деньги. А потому что совершенно неуправляема. У него каждый мускул дергается от жажды вернуть надо мной контроль.

Подумаю об этом завтра, когда буду чуть более трезвой…я же говорила, да? В самом начале истории. Я когда ловлю кураж, меня трудно остановить. Алкоголь и я – несовместимые вещи, и там, где я пью, проблемы возникают со скоростью света.

Официант моргает, замечая сумму счета и быстро кивает, исчезая из поля зрения на короткое время. Виктор смеётся, качает головой:

– Ты серьёзно? С каких пор у тебя такие деньги? Мия, это же будет стоить целое состояние…

– У меня теперь целое состояние, – отвечаю я, и в этот момент чувствую рядом Дэймоса, его присутствие за спиной: плотное, давящее, наполненное чем-то тёмным и опасным.

– Мия, – его низкий голос запускает вереницу мурашек по моему обнаженному позвоночнику. – Могу я поговорить с тобой? Наедине? Прямо сейчас.

Я медленно оборачиваюсь и встречаю его взгляд: глаза-хамелеоны потемнели, челюсть сжата, и я расцениваю это, как гнев, прикрытый маской вежливости. Судя по его взгляду, им управляет желание схватить меня за руку и увести отсюда, подальше от Виктора. Не понимаю: что Дэймоса бесит больше – мой флирт со знакомым или то, что я трачу деньги с его карточки?

Ключевое здесь: его реакция. Если он сможет справиться со своим гневом, как бы я не выносила ему мозг, значит, он не так агрессивен, как Кайс, и в порыве злости не столкнет меня с лестницы.

– Дэймос, – сладко и невинно мурлычу я, намереваясь довести его до белого каления. – Познакомься, это Виктор, мой старый друг, очень популярный и востребованный фотограф и видеограф. Он как раз предложил мне участвовать в потрясающем проекте, представляешь? Реклама, фотосессии, всё серьёзно…

Я замечаю, как мускул дёргается в уголке его рта, как напрягается массивная шея. Он властным жестом обхватывает меня за талию, как бы показывая Виктору и тем поганым сплетницам, да и всем присутствующим: «Она – моя», и мне становится так сладко от этого чувства защищенности, что сердце невольно дает сбой.

Он не стесняется меня.

– Поздравляю с победой, – говорит он, обращаясь ко мне, игнорируя Виктора, будто того здесь нет. – Но нам нужно поговорить.

– Мы можем поговорить здесь, – пьяно смеюсь я, игриво касаясь кончиками пальцев его напряженных скул. Словно пытаюсь расслабить этим жестом, сорвать с него маску альфа-самца. Но хрен там: Дэймоса еще больше это бесит, мое непослушание. А публично проявлять себе лишние эмоции, он не позволит. Мне стоит опасаться как раз таки нашего тет-а-тета…

В этот момент официант возвращается с тележкой-подносом, на котором возвышается бутылка шампанского в серебряном ведёрке со льдом. Рядом стоит другая бутылка: тёмная, с выцветшей этикеткой – вино, то самое вино, которое стоит как хороший автомобиль.

– Мадам, ваш заказ, – чеканит официант, с опаской поглядывая на Дэймоса. – Château Margaux 1900 года! Единственная бутылка в нашем баре, вы уверены…

– Абсолютно, именно это я и заказывала, – торопливо отрезаю я и беру бокал, который он протягивает мне. Жду, пока официант откупорит бутылку и нальёт густую, почти чёрную жидкость. Аромат вина заполняет пространство: такой сложный, многослойный и пьянящий.

– Налей шампанское и вино всем, я отмечаю мою…точнее, нашу победу, – добавляю я, кивая на ложу, где люди начинают заинтересовано оборачиваться в мою сторону. – Виктор, спасибо за поддержку. Если бы не встреча с тобой, я бы поседела, пока наблюдаю за скачками, – когда официант протягивает бокал Виктору, я игриво «чокаюсь» с ним, подмигивая в своем фирменном стиле. Это мой обычный «куражный» стиль – когда я перебираю, мне очень трудно не флиртовать с окружающим пространством.

– Ты хорошо справилась. Такое шестое чувство, это настоящий дар. За твою победу, – соглашается Виктор, и наши бокалы встречаются с тихим звоном.

И тут Дэймос ближе прижимает меня к себе, его рука в охапку сгребает платье на моей талии в собственническом и властном жесте. Он наклоняется, обдавая меня аромат своего парфюма и свежестью мятового дыхания, чтобы прошептать на ухо:

– Хватит пить, Бомбон. И хватит играть, Мия. Ты прекрасно знаешь, что происходит между нами, и я не собираюсь наблюдать, как ты флиртуешь с кем попало…тебе повезло, что мне приходиться сдерживать себя в кругу очень важных людей, но как только мы останемся вдвоем: тебе крышка, – я чувствую, что его рука слегка опускается ниже, он хватает меня за бедро.

Он считает, я только позорю его? То есть он отрицает, что эта истерика связана с его искренней ревностью? Меня раздражает, что он пытается убежать и назвать столь очевидные вещи своими именами.

Что-то щелкает внутри меня: не гнев, нет. А что-то холодное и острое, честно говоря, даже неадекватное ( а кто ему обещал нормальную?). Бокал в моей руке качается, и я делаю это намеренно, имитируя случайность…накренившись, содержимое бокала выплескивается прямо на белую рубашку Дэймоса. Темно-красные пятна, похожие на кровь, растекаются по его груди с неприличной скоростью.

Я слышу едкий смешок двух сталкерш сегодняшнего вечера:

– Капец, вот она и дура.

– Какая неловкая. Неужели он не могу найти себе девушку куда идеальнее? Элегантную, стройную, настоящую леди? Эта – сплошное недоразумение.

– О боже, – шепчу я, и мой голос полон ужаса, идеально откалиброванного ужаса. – Дэймос, прости, я не хотела, ты так резко… я не удержала…, – включаю свое актерское мастерство, замечая, что нас снимают камеры папарацци.

В ложе воцаряется мертвая тишина, абсолютно все смотрят на нас несколько долгих секунд. Виктор замирает с бокалом в руке, а официант бледнеет, явно мысленно представляя, как ему отрубают голову с плеч.

А Дэймос стоит, глядя вниз на свою испорченную рубашку. На пятна вина столетней выдержки, которое стоит больше, чем месячная зарплата обычного человека, и я вижу, как его челюсть сжимается ещё сильнее, как вены проступают на шее. Как руки, которые он опустил, сжимаются в кулаки.

– Не страшно, – говорит он наконец, и голос его звучит ровно, слишком ровно. Смертельно ровно. – Поэтому я так редко ношу белый цвет.

Но его глаза говорят другое.

Его глаза обещают мне, что мы ещё поговорим об этом.

Наедине.

– Дай я помогу…

– Не нужно, ты уже, – обрывает он, отстраняется, и в этом движении столько едва сдерживаемой ярости, что я почти чувствую её кожей. – Мне нужно переодеться. Или ты не закончила с провокациями и мне сходить за бронежилетом? – с этими словами он берет меня за запястье и наклоняется ко мне уху, чтобы слышала только я.

Кайс давно бы меня в порошок стер за такое поведение. А Дэймос…его выдержке стоит позавидовать даже Буддийскому монаху.

Он уходит в сторону туалета, его ассистентка уде бежит к нему, чтобы предоставить новую одежду. Я смотрю ему вслед, всё ещё держа пустой бокал, и внутри что-то сжимается. Но не от страха, а от удовлетворения, потому что я впервые, хоть чуть-чуть увидела его настоящим.

С каждой такой ситуацией, я все больше понимаю, с кем имею дело. С моим тестированием на агрессию Дэймос справился на отлично. А вот я, кажется, провалила его «экзамен на идеальную спутницу», поскольку две дамочки, что весь вечер обо мне сплетничают, не спешат заткнуть свои поганые рты.

– Так ты с Дэймосом Фордом, Мия? Капец, ты его выдрессировала. Он же девушек ни во что не ставит, а на тебя даже не вспылил за такое.

– Ну я же не специально, с кем не бывает, – елейно воркую я, оборачиваясь к нему с улыбкой. – Просто досадная случайность, так о чём мы говорили? А, да, о фотосессии…

И мы продолжаем разговор, будто ничего не произошло, будто я только что не вылила вино за несколько тысяч евро на мужчину, который считает меня своей собственностью.

Шампанское искрится в бокалах вокруг, смех и голоса сливаются в единый гул праздника. Я всё ещё чувствую это головокружение от победы и происходящего. И тут, запах приторных духов накрывает меня волной плохого предчувствия.

Поворачиваюсь к женщине, которая наконец, решила подойти ко мне, вместо того, чтобы обсуждать за спиной. На меня в упор смотрит неприятная женщина, на вид, лет сорока пяти: ее лицо отполировано косметологами и хирургами до фарфоровой безупречности. Скулы кажутся неестественно высокими и перекаченными, а губы слегка раздуты от избытка филлера. На ее шее мерцают бриллианты, и они куда теплее ее холодных голубых глаз, всем своим видом отожествляющие пустые стекляшки. Ее взгляд медленно скользит по мне сверху вниз, она оценивает меня, словно под микроскопом…взор ее замирает на моей талии и бедрах, задерживаются там слишком долго.

Рядом с ней стоит девушка – молодая, лет двадцати, может быть двадцати двух, с той хрупкостью, что кажется неестественной, почти болезненной, словно её собрали из птичьих костей и фарфора, одно неосторожное движение и она рассыплется на осколки.

Очевидно, она модель: это видно, по тому, как она держит спину, идеально прямую, словно вдоль позвоночника вставлен стальной стержень. По тому, как её ключицы выступают острыми углами из декольте платья, по выпирающим тазовым костям, которые просматриваются даже через шёлк, по запястьям такой пугающей тонкости, что кажется, их можно обхватить двумя пальцами.

Они похожи между собой, и я в конце концов делаю вывод, что две мои фанатки-сплетницы: мать и дочь.

В женщине я узнаю жену банкира, одного из тех людей, что сидели и разговаривали в VIP-ложе рядом с Дэймосом. Он бегло представлял мне его, когда мы только вошли на мероприятие, и кажется, я видела их троих вместе.

– А вы здесь новенькая, мисс…

– Милена Вайс, – отзываюсь я, представляясь полным именем.

– А меня зовут Элизабет Дункан. А эта моя дочь – Сара. Я весь вечер наблюдала за вами, и честно говоря, я давно не была на таком представлении. Это было забавно.

– О чем вы?

– О том, что ты совершенно не представляешь себе, как правильно нужно вести себя в высшем обществе. Так ведут себя дешевки в клубах, но точно не на мероприятии наших близких друзей, – она пренебрежительно кривит губы.

Я понимаю, что мне стоит промолчать. Но я давно не трезвая, а то, что у пьяного на уме, то и на языке. И это факт.

– Вам очевидно, хорошо известно, как эти самые дешевки себя ведут. Откуда? – как на духу выпаливаю я. Дамочка дергается, словно я залепила ей пощечину. А затем, стиснув зубы, наклоняется ко мне. Ее дыхание пахнет кислым мартини:

– Ты правда думаешь, что такая неуклюжая толстушка, как ты, достойна Дэймоса Форда? За ним очередь из девушек со всего мира. Он с тобой поиграется, максимум. Он создаст семью с девушкой своего уровня. С такой, как моя дочь, например, – едкий шепот злодейки заполняет собой все пространство.

Мир останавливается.

Просто останавливается, замирает, как будто кто-то нажал на паузу, и звуки вокруг превращаются в белый шум, а её слова эхом отдаются в голове – толстушка, жирная, жирная, – и я чувствую, как что-то холодное и липкое разливается в груди, как воздух застревает в горле, как кожа на лице начинает гореть.

Я стою и не двигаясь, только чувствую, как мир вокруг снова запускается, как звуки возвращаются: смех, голоса, музыка, но всё это где-то далеко, за стеклянной стеной, которая вдруг выросла между мной и реальностью.

Жирная.

Я автоматически опускаю взгляд на своё платье: тонкое, облегающее, на изгиб талии, на бёдра, и руки сами тянутся туда, к животу, пытаются спрятать, прикрыть… И я знаю: что это абсурд. Знаю, что я не жирная. Что моё тело сильное, здоровое, красивое по-своему, прошедшее через настоящий кошмар и стойко выдержавшее все тяготы. Но её слова действуют на меня, как яд. Как кислота, разъедающая всю уверенность, весь кайф от победы и этого дня, от отношения Дэймоса ко мне. Всё исчезает.

Мне хочется сбежать, хочется уйти отсюда. Сейчас же, пока никто не видит, как моё лицо меняется, как губы начинают дрожать, как глаза предательски наполняются влагой.

Нет, нет, не здесь, не сейчас, не при всех.

Но слёзы уже поднимаются и жгут горло, застилают зрение, и я зажмуриваюсь, пытаюсь удержать их, но одна всё равно срывается, катится по щеке, горячая, солёная, унизительная.

Ненавижу себя за эту слабость.

Ненавижу её за эти слова.

Ненавижу, что они задели меня, пробили броню, добрались туда, где всё ещё живут мои страхи, неуверенность, все те девичьи комплексы, от которых я думала, что избавилась. И бьют в самое больное – в тело, в живот, где когда-то я вынашивала ребенка, которому не суждено было сделать свой первый вдох.

Делаю шаг в сторону, но тут же чувствую сильную руку на моей талии. Той самой талии, которую только что назвали жирной. Крепкую, уверенную, тёплую даже через ткань платья, и меня разворачивают, быстро, властно. Я поднимаю глаза, размытые слезами, и вижу его.

Дэймос.

Его лицо так близко. Зеленые глаза его темнеют и кажутся синими в этом свете и смотрят в мои: изучают, ищут что-то, и я вижу, как что-то меняется в его взгляде, как холод сменяется яростью, пониманием, и его вторая рука поднимается, ложится мне на щеку, большой палец стирает слезу, медленно, почти нежно.

– Дэймос, я… – начинаю я, но не успеваю договорить, потому что он наклоняется, и его губы накрывают мои: жёстко, требовательно, глубоко, так глубоко, что перехватывает дыхание, и это не просто поцелуй, это заявление, манифест, публичная декларация перед всеми этими людьми, которые сейчас оборачиваются, замирают, смотрят на нас.

Его рука на моей талии сжимается крепче, притягивает меня ближе, прижимает к себе, и я чувствую каждую линию его тела через ткань. Чувствую, как его сердце бьётся у меня под ладонью, которая сама, без моего разрешения, легла ему на грудь. Черт…целует он меня так, будто хочет доказать что-то не мне, а им: всем им, всему этому залу, полному людей, которые судят, оценивают, осуждают.

Когда он отстраняется, я едва стою на ногах, голова кружится, губы распухшие. Всё тело звенит, как натянутая струна, и он оборачивается, всё ещё держа меня. Его голос звучит низко, опасно, обращаясь к мисс Дункан:

– Она – моя, – говорит он, и в этих словах столько силы, столько непререкаемой уверенности, что две сплетницы замирают, оторопев. – И она – совершенство. Кто с этим не согласен, может уйти. Сейчас.

Замечаю, как стервы бледнеют: их идеально накрашенные лица мгновенно теряют цвет. Обе делают шаг назад, потом ещё один, и бормоча что-то про головную боль и усталость, направляются к выходу.

Не могу поверить в то, что даже после того, что я учудила, он так поступил со мной. Защитил перед всеми. Хотя, судя по его взгляду и хватке, наедине меня ждет полный треш. И мне страшно, и волнительно, одновременно.

Слезы всё ещё стоят в глазах, но теперь они другие – не от боли и унижения, а от чего-то тёплого, захватывающего, чего-то, что я не хочу называть, но что разливается в груди, вытесняя холод, вытесняя яд обидных слов.

– Спасибо, – шепчу я, глядя на него, и моя рука всё ещё на его груди, чувствует, как его сердце бьётся – быстро, сильно, яростно. – Ты хотел, чтобы мне стало стыдно? У тебя получилось.

– Никогда, – говорит он, и его пальцы сжимаются на моей талии. – Никогда не позволяй таким людям определять твою ценность. Понятно тебе? А теперь, нам нужно отойти. Скачки окончены, я поговорил о том, о чем хотел. Теперь нам нужно поговорить.

Я не успеваю ответить, Дэймос, как всегда, просто ведет меня за собой и уводит из ложи.