Глава 14

Рейвен

В течение следующих трёх дней мы с Араутом работали непрерывно. Мы объезжали город сектор за сектором, и чтобы сэкономить время, мы отправляли городских глашатаев и стражников вперёд, чтобы жители каждого квартала могли вынести своих больных на улицу или хотя бы в приёмные комнаты на первых этажах. Когда так много людей нуждаются в помощи, каждая минута на счету.

На рассвете, в полдень и на закате мы с Араутом выходили на одну из главных площадей города, чтобы в первую очередь лечить больных детей. Родители приводили самых маленьких, потому что дети умирали от чумы быстрее, чем взрослые — иногда за сутки, иногда за несколько часов.

Араут никого не лечил в привычном смысле этого слова. Он не останавливал болезнь, не заживлял раны. Всё, что он делал, ставил метку на лбу тех, кого считал достойными жизни. Благотворный эффект от его присутствия был отсроченным, почти невидимым. Люди, которых он щадил, всё ещё боролись с чумой. И иногда, слишком часто, как мне казалось, он сталкивался с теми, кого считал недостойными, которые умирали вскоре после его ухода, и поскольку их внутренние грехи не всегда были очевидны их близким, имя целителя в этих семьях стало проклятием.

Продовольственный кризис усугублялся с каждым днём. Беспорядки в городе тоже. Родственники тех, кого Араут осудил, ненавидели его, а значит, ненавидели и меня. Но родители, чьи дети чудесным образом выздоравливали медленно, не могли не хвалить иностранного целителя и свою королеву, которая его привела.

Я больше не встречалась с Советом. Я вежливо, но твёрдо отказывалась от их записок — они уже прислали две, желая обсудить появление нового целителя. Я также пренебрегала часами, проведёнными в тронном зале, в пользу поездок по улицам с Араутом.

В конце третьего дня Фарли остановил карету в новом районе, на нескольких улицах, застроенных многоквартирными домами, недалеко от северной стены.

— Подождите минутку, Ваше Величество, пока мы расчистим вам путь, — произнес страж, когда карета остановилась.

Сквозь мягкие стенки кареты я слышала гул голосов: одни были пронзительными, взывали о пощаде и исцелении, а другие — язвительными и резкими, требовали наказания «Торговца смертью», как некоторые уже начали называть Араута.

За эти три дня Повелитель Мертвых почти не разговаривал со мной. Мы начинали работу с предрассветной прохлады и возвращались только поздно вечером. А когда мы оказывались во дворце, он уходил в свою комнату и сидел там в одиночестве.

Снаружи раздались крики стражника, и какая-то женщина закричала в ответ, её голос был полон такой боли и ненависти, что у меня сжалось сердце

— Скоро они начнут замечать, — сказала я, в основном сама себе. — У здорового взрослого человека чума проходит примерно через неделю. Дети, которых ты пощадил, уже встают с постелей. Ещё несколько дней и многие взрослые начнут выздоравливать. Потом, через неделю или две, число заболевших начнёт уменьшаться. Нам просто нужно ещё немного времени, чтобы люди поняли: это работает.

Араут пристально смотрел на меня, выражение его лица было мягким, но в нём сквозила плохо скрываемая враждебность.

— Почему ты должен убивать недостойных? — Знаешь, люди запоминают тот, что кто-то умирает сразу после того, как ты выходишь из дома. Они должны думать о тех, кого ты пощадил, о детях, которые выживают, но нет. Всё, что они видят это смерти.

— Ты просишь меня пойти против моей природы, — его голос эхом разнёсся в замкнутом пространстве кареты. — Я не буду этого делать.

Мне хотелось ударить его. Но я сжала кулаки, стиснула зубы, борясь с кипящей внутри яростью.

— Дыши, маленькая королева, — сказал Араут. — Ты почти не спала и не ела последние три дня. И ты почти не давала мне спать и есть тоже.

— Не то чтобы тебе это было нужно, — парировала я.

Его глаза сверкнули, он наклонился вперёд, сокращая расстояние между нами, и я почувствовала жар, исходящий от его тела.

— Мне это нужно, — выдавил он сквозь зубы. — Я чувствую оковы более отчётливо, когда работаю на тебя. Когда у меня нет времени на приятные ощущения, которые делают это рабство... не таким мучительным. То, что ты не видишь моих уз, не означает, что их там нет.

Его глаза засветились ярким, пугающим зелёным светом, и вдруг я увидела их — чёрные, тяжёлые цепи, опутывающие его запястья, локти, плечи, обвивающие грудь и шею. В следующую секунду они исчезли, но сияние в его глазах осталось.

— Я знаю, что я всего лишь орудие в твоих руках, маленькая королева, — сказал он. — Но, возможно, тебе стоит подумать о том, что я не всегда буду твоим рабом. Однажды ты станешь моей. Все люди умирают рано или поздно.

От властной нотки в его тоне у меня по спине пробежала дрожь и я открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент дверцу кареты открыл Фарли.

— Охранники говорят, теперь всё чисто, — сказал он, отвешивая короткий поклон мне и более глубокий Арауту. — Можете выходить, о могущественнейший из прославленных лордов.

Я закатила глаза. Фарли награждал Арауна новыми титулами каждый раз, когда мы входили в карету или выходили из неё, и каждый титул казался более подобострастным и цветистым, чем предыдущий.

— Как приятно сознавать, что маленькие человечки, рождённые на задворках, могут научиться уважать тех, кто выше их, — сказал Араут, нежно сжимая плечо Фарли, когда выходил из кареты впереди меня.

Я чуть не пнула его по заднице. Этот мерзавец прекрасно знал, что королева должна выходить первой. Но я сдержалась, вышла следом и сквозь стиснутые зубы улыбнулась толпе

Хотя было темно и холодно, все уличные фонари горели, их зажгли к нашему приезду. Это была наша последняя остановка на день, и я твёрдо решила, что мы закончим этот сектор, прежде чем вернёмся во дворец.

Араут сразу начал работать. Он прикладывал ладони ко лбам больных: сначала к ребёнку, потом к маленькому мальчику, потом к девочке лет двенадцати. На каждом лбу загорался зелёный символ знака жизни. Потом Араун отметил мать, а потом он положил ладонь на лоб отца и замер, медленно повернулся и посмотрел на меня.

Я увидела в его глазах суровый, безжалостный приговор. Этот человек недостоин жизни.

— Нет, — прошептала я, качая головой.

Араут убрал руку и лоб мужчины остался пустым.

— Что? — его жена, затряслась. — Что вы делаете? Исцелите его! Он единственный, кто работает. Единственный, кто нас обеспечивает. Без него мы умрём с голоду!

— Лучше умереть с голоду, чем и дальше терпеть его, — спокойно ответил Араут, покачав головой.

У меня скрутило желудок. Араут читал души живых... каждое прегрешение... но зрители заметили только, что отец, кормилец, остался без знака жизни.

Голоса, которые проклинали Араута, когда мы появились, зазвучали с новой силой. Обычно бог казался невосприимчивым к их словесным оскорблениям, но сегодня я видела, как напряжены его плечи, и почувствовала исходящую от него ужасную волну магии. Если другие в толпе и ощущали это, то не выказывали тревоги. Возможно, я чувствовала только из-за магической связи между нами

Араут снова двинулся вперёд, быстро касаясь лбов, но его гнев только рос. Тени на улице, казалось, сгущались, окутывая некоторые фонари, приглушая их свет. Наступила ещё более сильная стужа, пронизывающая до костей, ледяная, заставляющая сам воздух резать лёгкие, как нож. Холод смерти.

Я поспешила вперёд и схватила Араута за плечо.

— Что ты делаешь? — прошипела я. — Прекрати.

Он повернулся и посмотрел на меня сверху вниз. Несмотря на то, что он был в человеческом обличье, он был таким высоким, что я инстинктивно отступила. Его глаза всё ещё светились зелёным — у обычных целителей глаза светились золотистым, их магия проявлялась линиями золотого света.

— Держи себя в руках, — выдохнула я.

— Конечно, Ваше Величество, — он улыбнулся, показав зубы, которые были гораздо острее, чем следовало бы.

— Пожалуйста, — прошептала я, понимая, что он вот-вот взорвется. — Сделай ещё часть, а потом я... позволю тебе вернуться домой. Проведать твоих... питомцев.

Я чувствовала на себе все взгляды. Я хотела быть выше ростом, чтобы не выглядеть такой жалкой на фоне Араута. Сердитый ропот и растерянное бормотание толпы смешивались со стонами больных.

Под прикрытием шума я прошептала так, чтобы никто больше не услышал:

— Когда ты вернёшься, я немного смягчу график. У тебя будет больше времени на те удовольствия, которых ты хочешь.

— Удовольствия, которых хочу я? — его голос был тихим, глаза горели зелёным. — Ты дашь мне все?

Моё сердце снова сделало пугающий прыжок. Что именно он имел в виду?

— Ты получишь все удовольствия, которые пожелаешь, — торопливо прошептала я. — А теперь, пожалуйста, убери магию, и зубы тоже. Пожалуйста.

— Ты очень мило просишь, — произнес он и острые кончики клыков стали менее заметными. — Но думаю, ты можешь добиться большего, если немного потренируешься.

— Заткнись, — выдохнула в отчаянии. — Ради всех богов, заткнись и двигайся дальше.

Он быстро провёл языком по зубам, прежде чем отвернуться и продолжить свой путь сквозь толпу больных. Я осталась стоять одна, с трудом переводя дыхание из-за бешено колотящегося сердца То, как он посмотрел на меня в тот момент, было больше, чем гнев. Он выглядел голодным и я думала, что могла бы стать его едой

Толпа росла, следуя за нами по улице, их шум и крики приглушались тканями, которыми они закрывали нижнюю часть лиц, защитой от частиц чумы, всё ещё витающих в воздухе. Мне не нравилось, что число зевак увеличивалось, так как было небезопасно и с точки зрения заражения, и с точки зрения физической безопасности.

Коптящие лампы, холод, непроглядная тьма, зловоние болезни, рычание сердитых голосов и блеск наполненных яростью глаз. Я чувствовала себя хрупкой, как яичная скорлупа, которая стала слишком тонкой, а под ней осталась только уязвимая. Мне нужно было быть сильной.

— Повернись назад, обладатель тёмной магии, торговец смертью, убийца! — закричал женский голос из толпы.

Что-то сверкнуло в воздухе, летя прямо в голову Арауту, который как раз наклонялся, чтобы коснуться очередного страждущего.

Не думая, я бросилась вперёд, заслоняя его собой. Острый, холодный удар пришёлся мне в щёку. Предмет упал на мостовую и разлетелся на хрустальные осколки. Боль пронзила кожу.

Я поднесла кончики пальцев к скуле и они стали влажными от крови и кристалликов льда.

В следующее мгновение меня окружили охранники. Три широких спины заслонили меня от толпы, пока другие стражники расталкивали людей, выкрикивая резкие предупреждения и требуя, чтобы тот, кто швырнул лёд, вышел и понёс наказание. Я ничего не видела через плечи своих телохранителей и не могла расслышать себя из-за их криков и возмущения горожан.

Но чувствовала нарастающую панику в толпе, которая собиралась бунтовать. Они будут топтать маленьких и больных и даже могут одолеть моих стражников и повалить меня, раздавив кулаками ужаса и гнева.

И тут между моими охранниками протиснулась высокая фигура и чья-то рука опустилась мне на плечо.

— Значит, ты сдалась? — прорычал Араут, сверкая зелеными глазищами.   Сильные пальцы схватили меня за подбородок, поворачивая лицо так, чтобы видеть рану. — Они причинили тебе боль, — в его словах сквозило мрачное намерение. — Ты поступила глупо, встав на пути. Но сейчас не важно, маленькая королева. Я разберусь с ними, — Араут вырвался из кольца охранников, поднял обе руки и зарычал голосом бога смерти: — Тишина!

Казалось стены домов дрожали от его голоса, даже булыжная мостовая сотрясалась. Вслед за его рёвом наступила гулкая, всепоглощающая тишина. Даже в человеческом обличье Араут был выше всех — физически доминирующий, его глаза сверкали зелёным, от его широкоплечей фигуры исходила такая сила, что люди инстинктивно отступали.

— Вы называете меня убийцей, — его голос разнёсся по улице, достигая каждого уха. — Да, это так. Вы верите, что я владею тёмной магией, — тени исходили от него, ползли по земле и испуганной толпе. — Теперь вы видите, — его тон стал угрожающим, торжествующим. — Только по милости вашей королевы я сохраняю большинство ваших жалких жизней. И вы смеете проявлять к ней неуважение? Вы смеете причинять ей боль за то, что она дала вам последний шанс выжить? Посмотрите на неё! — он вывел меня вперёд, поворачивая лицом к толпе. — Посмотрите на неё, сборище неблагодарных негодяев! Она могла бы быть во дворце, у камина. Но она здесь и терпит темноту и холод вместе с вами. Она ходит со мной по городу каждый день. Она проявляет доброту, когда я навещаю ваших больных. И вот как вы её благодарите? Посмотрите на свою работу! — он повернул моё лицо в сторону, показывая кровь, стекающую по щеке. — Никто другой вам не поможет! — крикнул Араут. — Никому другому нет до вас дела. Но ей — есть. Вы никогда не поймёте, чем она пожертвовала, чтобы привести меня сюда и спасти вас. Она хочет, чтобы я спас вас и я делаю это. — Дети, заражённые чумой, обычно умирают в течение дня или двух, но прошло уже три дня с тех пор, как я начал свою работу в вашем городе. Умер ли хоть один ребёнок с тех пор, как я прикоснулся к нему? Нет. Уже один этот факт делает вас в лучшем положении, чем до моего появления. Радуйтесь, неблагодарные черви, что следующее поколение выживает. И не жалейте жизни тех немногих недостойных, которых я осуждаю.

Его тени растворились в ничто, и, казалось, они унесли с собой гнев людей. Толпа растерялась, притихла, поникла. Араут остановил их. А теперь им нужно было кое-что ещё. Им нужны были утешение и поддержка от своей королевы.

— Вон та бочка, — прошептала я, хватая Араута за рукав. — Помоги мне забраться.

Он мгновенно обхватил меня за талию и поднял на указанное возвышение. Его присутствие придавали мне мужества. Если я начну падать, он подхватит меня.

— Я выросла в привилегиях, — сказала я, и мои губы дрожали, но голос был твёрдым. — Поэтому я не буду притворяться, что знаю, что каждый из вас чувствует, как вы страдаете. Но что я действительно понимаю, так то, что значит потерять дорогих людей. Мои родители мертвы, любимый брат тоже, а также подруги. Так много людей, которых знала и любила, ушли. Я переболела чумой и выжила, а люди, которые были сильнее меня, умирали от этой болезни. Я выжила случайно, как и другие выжившие здесь. Я не собираюсь пировать во дворце, пока вы голодаете. Я страдаю вместе с вами, — я указала на Арауна. — Его сила не идеальное решение, и не быстрое. Но это уже что-то. И всё, о чём я прошу, продержитесь ещё немного, пока мы делаем то, что должны для спасения тех немногих, кто еще может выжить.

Одобрительный ропот прокатился по толпе. Скептики отступили, другие, напротив, выдвинулись вперёд, поднося к Арауту своих больных с новой, отчаянной надеждой.

Энергия, переполнявшая меня во время короткой, отчаянной речи, держалась ещё два часа, пока мы с Араутом заканчивали сектор. Мы продвинулись немного дальше, в следующий район,  один из последних, но в конце концов Араут повернул обратно к карете, которая медленно следовала за нами. На соседней улице всё ещё ждали больные.

— Приведите всех больных детей на рыночную площадь Четвёртого квартала, — сказала им. — Мы будем там на рассвете для первого исцеления.

Люди медленно расходились по домам. Охранники проводили меня к карете, где уже сидел Араут напротив меня и бросал неодобрительные взгляды. Я не понимала, чем его разозлила моя речь. Казалось, неплохо справилась. Но он продолжал сверлить меня глазами, пока мы въезжали во дворцовые ворота и шли по коридорам королевского крыла. Всё с тем же выражением лица он шагал рядом, пока мы не дошли до перекрёстка коридоров, где наши пути обычно расходились.

Горела только одна лампа, отбрасывая странные, ломаные тени, которые делали лицо Араута ещё более мрачным и драматичным. Я потянулась к ручке своей двери, но что-то остановило меня. Я не могла лечь спать, пока у него было такое выражение лица.

— Что с тобой? — я сделала шаг к нему.

— Со мной?

— Да, с тобой. Я понимаю, ты злишься из-за того, что застрял здесь. Ты ненавидишь меня, — я сглотнула подступивший к горлу комок. — Но на мгновение, когда ты говорил с людьми, мне показалось, ты понял, почему я тебя вызвала.

Он сделал стремительный шаг вперёд, что я отшатнулась к двери.

— Я ненавижу тебя за то, что ты так надолго меня связала, — сказал он. — Ты причинила больше вреда, чем думаешь. Но злюсь не поэтому.

— Ты злишься из-за того, что я назначила на рассвете исцеление на площади? Я знаю, обещала тебе отдых, но не хотела заставлять больных детей ждать целый день. Я думала, ты проведешь одну лечебную сессию, а потом ненадолго сходишь в своё королевство...

— Не поэтому, — прорычал Араут.

Его кожа начала меняться, становясь зелёной, из волос выросли раздвоенные рога. С недовольным рычанием он сбросил плащ, а за ним и рубашку, пока я смотрела на него широко раскрытыми глазами. Огромные чёрные крылья расправились, едва не касаясь стен коридора, и он вздохнул так глубоко, с таким облегчением, будто с него сняли тяжёлый груз.

— Клянусь тьмой, как же это приятно, — выдохнул он, хрустнув шеей, а потом придвинулся ближе, и его крылья изогнулись, касаясь стен с обеих сторон от меня, заключая в тёмную, живую клетку. — Я зол, маленькая королева, потому что ты сегодня вела себя глупо. Ты подвергла себя опасности. Ты встала между мной и тем жалким снарядом, который бросила та женщина. Я бы залечил такую царапину за секунды, а ты... — его взгляд опустился на мою щеку, и он осторожно, кончиками скрюченных пальцев прикоснулся к коже. — Ты уязвима.

— Знаю, ты думаешь, я слабая... — начала было я, но он покачал головой.

— Не слабая, а уязвимая. Есть разница, маленькая королева, — он разглядывал меня. — Человек может быть невероятно сильным духом и при этом оставаться до мучительного уязвимым в определённые моменты или в определённых местах.

Мой желудок сжался от опасного, головокружительного ощущения, когда он провёл тыльной стороной ладони по моему горлу. Он расстегнул пуговицу моего плаща, так что тот упал на пол, и провёл кончиком когтя по вырезу платья, опускаясь чуть ниже края ткани, скользнув по верхней выпуклости моей груди. Его взгляд опустился туда же, как будто он не мог совладать с собой.

Моя грудь немного уменьшилась после эпидемии и всех этих недель голода, я похудела, но всё ещё была достаточно пышной. Одна старая служанка как-то сказала мне, что своей большой грудью я обязана родной матери.

— Я не привык... иногда я теряю самообладание, — произнёс Араут хрипло, снова посмотрев на меня и ударил руками по стене по обе стороны от моей головы. Его широкие плечи опустились, голова склонилась так, что его профиль оказался совсем близко от моего лица.

Я едва могла дышать. Та маленькая точка света, которая тлела в глубине сердца последние дни, вдруг разгорелась, заполняя грудную клетку теплом, которое опускалось всё ниже и ниже, пока не скопилось у меня между ног, пробуждая те части меня, которые я не замечала неделями, а может, и месяцами. Я так долго не была собой, что забыла, кто я есть.

— Никогда больше так не делай, глупая королева, — прошептал Араут. — Никогда не пытайся защитить меня. Зачем тебе это, если ты знаешь, что я могу исцелить себя? Если ты знаешь, что я ненавижу тебя?

Слышать, как он произносит это вслух, было больно. Чтобы ранить его в ответ, я огрызнулась:

— Просто глупый инстинкт. Я тоже тебя ненавижу. Почему я должен хотеть уберечь тебя от боли?

— Ты не должна.

Мы смотрели друг на друга, боль и ярость переполняли наши взгляды, жар переходил от его глаз к моим и обратно, пока это не стало не просто жаром, а голодом, тем самым голодом, который я увидела в нём сегодня вечером, когда он говорил об удовольствии, которого хочет.

— Мимо могу пройти охранники, — прошептала я. — Убери крылья и идии спать.

— Мы ещё не закончили, — прорычал Араут.

— Нет, закончили.

Мышцы его рук и груди напряглись, будто он хотел сделать шаг вперёд, но какая-то невидимая сила удерживала его на месте.

— Почему от тебя так чертовски вкусно пахнет? — вырвалось у него.

— От меня пахнет лошадьми, дымом и болезнью, —язвительно произнесла я. — Неужели Повелителю Мертвых нравится смрад?

Он наклонил голову, вдыхая воздух возле моей шеи. Я невольно вздёрнула подбородок, открываясь ему, сердце бешено колотилось. Его глаза встретились с моими, так близко, что я могла разглядеть зелёные искры, пляшущие в глубине зрачков, а затем его взгляд опустился на мои губы.

В конце коридора послышались далёкие голоса. Крылья и рога Араута исчезли мгновенно, словно их и не было. Он подхватил сброшенную одежду и скрылся за дверью своей комнаты, не сказав ни слова

Я вошла к себе, стараясь не признавать тот факт, что ночь, которую мы провели вместе — вторая половина той ночи, когда я прижималась к нему, была лучшим сном за всё время, что длилась чума.