Глава 16

Араут

Когда я поспешно приземлился перед своим троном, земля глухо ухнула под моими ногами, и я наконец позволил себе вздохнуть. Здесь, в самом сердце моих владений, воздух был холодным, неподвижным, пропитанным запахом древней магии. Он не обжигал лёгкие, как промёрзшие утренние улицы города смертных, не пах болезнью и отчаянием.

Во чертоге не было ни души, только я и мой трон, исполинское сооружение покрытое рунами, которые светились тусклым светом, отмечая символы моей божественной силы.

Абсолютная пустота и тишина моего дворца вселяли уверенность. Здесь не было ни тяжёлых взглядов членов Совета, ни стражников с мечами наизготовку, ни ропота толпы. Но я не мог позволить себе роскошь просто сидеть и наслаждаться покоем. Мне нужно проверить печь, удостовериться, что она работает так, как должно. И нужно призвать гончих, напомнить им, кто их хозяин, пока они не начали своевольничать в моё отсутствие.

Я снова взмыл в воздух, крылья расправились сами собой, мощные и чёрные, как сама тьма между звёздами, и понёсся к печи. Ветер свистел в ушах, рвал волосы, но я не обращал внимания. Внизу проплывали знакомые пейзажи: поля с тёмно-зелёной травой, которая никогда не желтела; заросли терновника, где запутывались заблудшие души; впадины, заполненные костями, целые озёра из рёбер и черепов, белеющие в полумраке. Оттуда поднимался клубящийся туман битвы — горько-сладкие воспоминания тех, кто умер в ярости и боли.

Души спускались в моё царство из переходов между миром смертных и этим миром, из всех королевств и невостребованных земель, где люди умирали насильственной или естественной смертью. Бесконечный, печальный поток, устремлённый к печи. Они проходили сквозь неё одна за другой, и каждая вспышка пламени означала завершение очередной жизни.

Здесь время имело своё значение, отличное от того, к которому привыкли смертные. Находясь в собственном царстве, я по-прежнему осознавал, как течёт время в мире людей. Я мог выполнить задания, которые в смертном мире заняли бы неделю, и уложиться в один земной день. Или, наоборот, растянуть мгновение на столетия.

Сейчас, однако, я чувствовал, как магическая связь между мной и маленькой королевой становится всё ощутимее. Даже здесь, ледяные тиски цепей сжимались всё сильнее, сковывая запястья и тяня обратно. Я не мог оставаться слишком долго. Рейвен терпеливо ждала бы, но цепи — нет. Они уже начали пульсировать холодом, предупреждая, что время на исходе.

Я приземлился рядом с Горнилом Душ. Оно вздымалось передо мной, как огромный изогнутый зуб, врезанный в каменистую землю. Пламя внутри него ревело. Тысячеголосый, всепоглощающий гул, который для непосвящённых звучал бы как белый шум, но я различал в нём отдельные голоса, отдельные истории. За завесой огня танцевали сцены каждой завершённой жизни — радость, горе, предательство, любовь, всё переплеталось в едином, невообразимом вихре.

Я решительно прижал ладонь к шершавой каменной стенке арки. Магия хлынула из меня, вновь наполняя Горнило силой. Прикасаясь к нему таким образом, я мог быстро оценить недавнюю активность, проверить, не сбилось ли оно с ритма, не накопилось ли где-нибудь заторов из неприкаянных душ.

Образы пронеслись в голове со скоростью, недоступными человеческому пониманию. Тысячи жизней, тысячи смертей, тысячи судов, вынесенных за считанные удары сердца. Я видел лица, имена, поступки, тайные грехи и явные добродетели. Всё это обрушилось на меня, как поток расплавленного металла.

Когда всё закончилось, я отступил, разрывая контакт, и замер, тяжело дыша. Голова кружилась, к горлу подступала тошнота — ощущения, которые не испытывал уже тысячелетия, если вообще когда-либо испытывал.

— Сестра, — прорычал я. — Что ты со мной сделала?

Слова повисли в воздухе. Я мог бы направить вопрос в эфир, и моя сестра услышала бы меня. Возможно, она даже ответила бы, с той ленивой, высокомерной усмешкой, которая всегда меня бесила. Но тогда она узнала бы, что я связан. И не просто связан, а пойман в ловушку и ослаблен дополнительными параметрами, которые она тихо, исподтишка добавила в ритуал.

Я видел два других тома с моим призывом, те, что хранились в дальних уголках библиотек смертных королевств. Ни в одном из них не было этих лишних строк, написанных мелким, изящным почерком сестры. Но в том, что принесла Рейвен они были. А это означало, что дополнение было новее, чем само древнее заклинание. Кто-то, а точнее, кто-то из богов, добавил его позже.

Но как такое возможно? Как можно изменить древний обряд, который существовал тысячелетиями? И зачем сестре это понадобилось?

Впрочем, последний вопрос был глупым. Митара была богиней войны и конфликтов. Когда ей становилось скучно, а ей всегда было скучно, она либо разжигала существующие разногласия, либо создавала новые там, где их не было. И ей совершенно всё равно, какие последствия повлекут её игры.

Я отступил от печи, чувствуя, как гнев пульсирует в висках. Но сейчас было не время для бесплодной ярости. Мне нужно проверить гончих.

Я засунул два пальца в рот и издал пронзительный свист, подзывая зверей из самых дальних уголков царства.

Из душ, переходящих в мир иной, я иногда узнавал о смертных, которые совершали особенно вопиющие грехи, будучи ещё живыми. К одним я посылал гончих как предупреждение, чтобы они изменили свой образ жизни, пока не поздно. Другим появление моих зверей становилось немедленным смертным приговором. Гончие хватали свою жертву, тащили к ближайшей яме и приводили ко мне, после чего грешник присоединялся к стае навечно, в облике чудовища.

Признаться, я был непостоянен в выборе тех, кого наказывал необратимой гибелью. Но, в конце концов, я был богом. У меня было меньше причуд, чем у других представителей моего вида, и, по крайней мере, эта моя причуда приносила смертным пользу — очищала мир от самых опасных и жестоких.

Мои гончие приближались, в их пустых глазницах и разинутых пастях трепетали языки оранжевого пламени. Вначале у меня их было одиннадцать, но с годами, по мере того как я находил всё более презренные души, достойные особого наказания, стая росла. Теперь в ней были десятки. Но первоначальные одиннадцать по-прежнему оставались лидерами — самыми могущественными и свирепыми. Они возвышались над остальными, и каждый из них со временем приобрёл уникальные, жуткие черты.

Первый, Уголь, был покрыт изогнутыми шипами, которые могли хлестать из его тела, как стальные плети, сдирая плоть с костей. Второй, Череп, лишился всей шерсти и плоти на голове. Третий, Скорпиус, обзавёлся длинным, изогнутым хвостом с ядовитым жалом на конце. Четвёртый, Цыпа, вместо передних лап имел жёлтые когтистые конечности, похожие на лапы гигантской, хищной птицы. Каждый из них был кошмаром, воплощённым в плоть и огонь.

Они отвечали на мой зов, бежали ко мне, перепрыгивая через костяные гряды, обгоняя друг друга, их пламя развевалось за спинами, как кровавые знамёна. Все одиннадцать.

Но я напрягся от внезапного страха, когда я понял, что они не одни. С ними была двенадцатая фигура.