Глава 10

Араут

Маленькая королева вцепилась мне в руку острыми, как иглы, зубками, которые прокусили кожу между указательным и большим пальцами глубоко, до отвратительного хруста. В этот миг она была не хрупкой смертной в кружевной ночной рубашке, а маленьким, свирепым зверьком, загнанным в угол.

Я отдёрнул руку не потому, что боль оказалась невыносимой (хотя она жгла, как раскалённое клеймо, оставляя на коже пульсирующий отпечаток), а потому, что понял: грубая сила не помогут. Эту женщину нельзя было сломать, её можно было только... успокоить.

Я навалился на неё всем своим весом, прижал к постели тяжело и неумолимо, как каменная плита. Это уже сработало однажды, когда её тело расслабилось под моей тяжестью, дыхание выровнялось, бешеный стук сердца замедлился. Может быть, подействует и сейчас.

— Это всего лишь кошмар, — прошептал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Успокойся, смертная. Ты в безопасности.

Ослепительная, нестерпимая боль вспорола спину между лопатками. Что-то острое вонзилось под кожу, прошило мышцы насквозь и добралось до лёгкого. Я захрипел, захлёбываясь собственным дыханием, сердце на миг остановилось, а затем забилось с бешеной силой, пытаясь справиться с тем, что левая половина грудной клетки оказалась распорота и теперь медленно, неумолимо наполнялась тёплой, солоноватой жидкостью.

Я развернулся и сквозь красную, пульсирующую пелену боли увидел двоих перепуганных до смерти телохранителей. Молодой, весь бледный как мел, сжимал окровавленный меч. Старший уже заносил оружие для нового удара. Они оттащили меня от королевы, швырнули на пол, и в следующую секунду лезвие вошло мне в грудь, точнехонько под сердце, с той же чудовищной, безжалостной аккуратностью.

— Стоять! — голос королевы прорезал тишину, как хлыст.

Телохранители замерли. Меч так и остался торчать у меня из груди, и каждый, даже самый крошечный вдох отзывался острой, пульсирующей агонией, которая разливалась по всему телу.

— Ваше Величество... — выдохнул старший, его лицо под стальным шлемом сделалось пепельно-серым. — С вами всё в порядке?

— Вы идиоты! — голос королевы кипел яростью, такой же горячей, как кровь, которая заливала мою рубашку. — Это иностранный целитель, которого я привела во дворец, чтобы он нам помог. Вы что, не могли спросить?

— Он был сверху вас! — обиженно возразил телохранитель, и в его тоне слышалась искренняя, хоть и запоздалая попытка оправдаться. — Вы кричали... мы подумали...

— Я ценю вашу бдительность, — перебила она. — Но теперь вы можете идти. И считайте, что вам невероятно повезло — он может исцелить себя сам.

— Наши глубочайшие извинения... — пробормотали оба, пятясь к двери. В их выпученных глазах застыл ужас, и совсем не передо мной, а перед праведным гневом своей королевы.

Дверь закрылась и нас поглотила липкая тишина, как та самая кровь, что неторопливо растекалась по дорогому паркету, впитываясь в щели между досками.

— О боги... — простонала смертная, спрыгивая с кровати, нашарила на тумбочке свечу и зажгла её дрожащими, непослушными пальцами. — Теперь все будут судачить о том, как мы с тобой оказались в одной постели... ты весь в крови. Надеюсь, ты можешь исцелиться? Ты говорил, что стал немного человечнее, но всё ещё не смертен. Это правда?

А я уже чувствовал, как магия принимается за работу, сшивая разорванную плоть, мышцы и сосуды восстанавливались, а меч, торчавший из груди, выпал сам собой и с противным лязгом ударился о паркет.

— Да, я могу исцелиться, — прохрипел в ответ. — Как же больно....

— Твоя кровь везде, — заметила смертная с усталостью и брезгливостью. — И на ковре тоже.

— Какая благодарность, — я поднялся с пола, пошатываясь, и провёл рукой по груди, так что пальцы сразу окрасились в густой алый цвет. — Ты пустила первую кровь, между прочим. И в последний раз, когда я пытаюсь успокоить тебя посреди ночного кошмара, запомни!

Смертная отступила на шаг, и в её глазах мелькнула настороженность, приправленная странным, почти научным любопытством.

— Ты видела много крови, — сказал я, делая шаг к ней. — И пролила её тоже, своими руками. Так что, конечно, тебя не пугает еще немного.

— Нет, — ответила она твёрдо, но когда я протянул к ней окровавленные пальцы, она резко вздохнула и, отшатнулась. — Иди умойся, — бросила она, отводя глаза в сторону.

— Почему бы тебе не помыть меня? — предложил я полунасмешливо.  — В конце концов, ты виновата, что охранники пытались меня убить. Полагаю, они подумали, что я тебя... ну, убиваю или насилую. Или убиваю, пока насилую.

— Или что-то похуже, — буркнула она, и мне показалось, что в свете свечи её щеки чуть порозовели.

— Навязываюсь к тебе? — с насмешкой произнес я. — Ты серьёзно думаешь, что я стал бы...этимзаниматься?

— Судя по тому, что я видела, ты не испытываешь угрызений совести, когда речь заходит о насилии, — в её голосе прозвучал открытый вызов.

— Насилие и убийство — это разные вещи, — я пожал плечами, и небрежный жест отозвался тупой болью в ещё не до конца зажившей груди. — И количество людей, которых я действительно убил, очень невелико. Я предпочитаю... другие способы. Например, трансформация. Один из моих любимых методов. Человек может жить, но при этом быть наказан.

Я подошёл ближе к смертной, вглядываясь в её глаза широко распахнутые глаза, как у лани, которую застигли врасплох на лесной тропе. Древний, первобытный инстинкт хищника шевельнулся где-то в глубине моего существа.

Я медленно провёл указательным пальцем по её губам, так же осторожно, как гладят шёлк, боясь порвать, оставляя на них алый, липкий след собственной крови. Она вздрогнула, но не отстранилась, даже не отвела взгляда. А потом, словно подчиняясь какому-то неведомому, древнему инстинкту, чуть высунула язык и провела им по губе, слизывая кровь.

Волна острого, почти невыносимого удовольствия прокатилась по моему телу, ударила в пах. Пружина внутри меня затянулась туго-туго, готовая вот-вот лопнуть.

— Скажи мне, маленькая королева, — прошептал я, наклоняясь так, что моё дыхание коснулось её щеки, а губы почти задели край уха. — Стал бы я заставлять тебя подчиняться?

Её голос прозвучал едва слышно, как шорох крыльев ночной бабочки, как треск умирающей свечи.

— Ты бы даже не захотел меня. Так что бессмысленно строить предположения.

А ведь и вправду — хочу ли я её? Эту измождённую, вымотанную горем выжившую в нелепой розовой ночной рубашке, с тенями под глазами и запахом смерти, пропитавшим каждую пору её кожи? Я не мог ответить на этот вопрос.

Моя неуверенность, должно быть, отразилась на лице, потому что в её взгляде что-то неуловимо изменилось. Страх, который ещё минуту назад заставлял её сжиматься и прятаться, растаял, уступив место холодной, оценивающей ясности, как у человека, который после долгого блуждания в потёмках наконец различает очертания двери. Она смотрела на меня так, как никто и никогда не смотрел на бога: без благоговения или ужаса, а как на равного.

Она медленно взяла мою руку в свои, и в этом прикосновении было что-то удивительно нежное, что у меня перехватило дыхание. Рана на моей руке уже почти затянулась, оставив лишь тонкую розовую ниточку, но кровь вокруг неё запеклась тёмной, шершавой коркой.

— Идём, — сказала королева спокойно, без тени насмешки. — Я покажу тебе, как мыться.