Глава 11

Артур пишет мне в чате, спрашивает, как там моя йогиня и сколько шпагатов уже показала мне за первый день отдыха. А мне не до шуток, у меня настроение ниже плинтуса. Оно сейчас где-то в подвальном помещении отеля валяется. Одно дело, самому решать, хочу ли я детей, и совсем другое — вот так… Как снег на голову. Меня, считай, кастрировали.

Конечно, надо пересдать эту чертову спермограмму. Но мой опыт подсказывает, что кардинально нового результата не будет. И хотя курить вредно для сердца, очень хочется начать. Пытаюсь успокоиться. Уговорить себя просто отдыхать дальше и не паниковать. Но не могу.

Другу о таком написать стыдно. К тому же Артур тоже кардиолог, что он может знать о сперме, кроме той, что видел у себя в трусах?

Смешно, если бы не было так грустно.

Советоваться надо со специалистом. Но я же не вчера родился. Я знаю, что это полное дно. Лейкоциты при воспалении это нормально. Тогда оно было, и я его пролечил, скорее всего этот показатель будет меньше. А вот все остальное?!

Лезу в гугл. Если нормальных головастиков от четырех до четырнадцати процентов, то вероятность наступления беременности снижается. Это значит, что может потребоваться больше времени для успешного зачатия. Если нормальных сперматозоидов меньше четырех процентов, то вероятность наступления естественной беременности практически нулевая. А у меня пять. Это вообще как? Пять из четырнадцати. Да блин, пять из ста! Я же даже не болел никогда. Это первое воспаление в моей жизни.

В этот момент кто-то усиленно тарабанит в дверь. Если это Светлана, я просто пошлю ее на х... Сейчас мне вот вообще не до нее. Ни один мужик не смог бы спокойно воспринять подобную информацию. Тем более я не какой-то там чайлдфри. Я собирался со временем жениться и завести детей.

На пороге Александра. Она мокрая, взлохмаченная, перемотанная полотенцем, с волос капает вода.

Но посылать мать своего — если мне повезло — возможно, единственного ребенка, как-то глупо. Поэтому приходится терпеть.

— Что это было, доктор Воронцов?

Опершись о косяк, скрещиваю руки на груди.

— Если вы про шум на улице, то там, похоже, тайская свадьба. Я выглядывал в окно. Много цветов и орет во все горло некий старейшина.

— Я серьезно. — Проходит мимо и, зеркаля меня, точно так же скрещивает руки на груди, едва не теряя полотенце.

— Я вас не приглашал.

— Ах он меня не приглашал?! — громко бухтит Александра. — Давайте поговорим об этом, доктор. Ладно?! Вы залезли ко мне в ванную, а теперь говорите, что не приглашали.

— Я хотел вам сказать, что нельзя купаться в такой горячей воде, там пара было как в бане по-черному.

Закрываю за ней дверь и сажусь на кровать. Переплетаю пальцы. Она возится с узлом на полотенце, боясь потерять его.

— Почему халат не надели? Они вроде в каждом номере. Хотите, чтобы вас тайцы не только ограбили, но еще и изнасиловали?

— И это говорит человек, который вломился ко мне в закрытый номер и почти влез в ванну!

— Я перепутал наши паспорта и пришел поменять их местами. Номер мне открыла горничная.

— Воронцов, я была голой!

— Да я заметил.

— Вот именно. Вы… вы пялились.

Не понимаю, откуда столько возмущения? Я почти уверен, что последним мужчиной в ее жизни был именно я. И, скорее всего, я и видел ее без одежды крайним. Ну да, вышло не очень. Но и не конец света.

— И что мне теперь с этим делать?

— Можно стереть мне память, ударив сейфом по темечку.

Тру ладони. Не могу выкинуть из головы результаты анализов. Я, конечно, довольно разумный человек и в истерику впадать не планирую, но приятного мало. Продолжаю менять руки местами, сжимая кулаки. На нее не смотрю, разглядываю рисунок на сером ковровом покрытии.

— А что это вы такой кислый, доктор Воронцов?

— В смысле?! — Поднимаю на нее глаза, она сейчас вся такая чистенькая и красивая.

— Ну какой-то расстроенный. — Меняет ноги местами, опирается то на одну, то на другую.

— А вам-то, Александра Станиславовна, какое дело до моей кислоты? Вы Виталика своего идите вспоминайте. И ко мне не лезьте. Я вообще-то испугался, думал, вы опять подавились и валяетесь в номере на полу без сознания, как вы умеете.

— Вы решили, что со мной что-то случилось? — Она перестает качаться и дурить с ногами.

А я замечаю розовые лямочки. Это то самое белье с постели. Только Золотова могла надеть белье, а потом обмотаться полотенцем. Интересно, а трусики прозрачные, или там какая-то вставка?

Эти мысли отвлекают от конца моей жизни сильнее, чем все остальное. И пусть я буду маньяком, но это лучше, чем убиваться по хреновой спермограмме.

— Вы из-за Светланы так переживаете, доктор Воронцов? Вы ее любите?

Усмехнувшись, качаю головой.

— Я никого не люблю, кроме кардиохирургии, Александра Станиславовна. Именно она приносит мне счастье и радость, а еще не заводит романов с тайцами, не орет, не визжит, не пытается лишить лицензии и смысла жизни.

— То есть жениться на Светлане вы не планировали?

Жениться на Свете? Ничего забавнее я не слышал. Но сейчас не до этого. Мне нужен какой-нибудь допинг. Реабилитация. Что-то, что убедило бы меня в моей нормальности. Опрокинуло бы этот анализ на лопатки, сказало бы, что он всего лишь лабораторная ошибка. И что у меня все отлично работает, я все еще мужик.

Наши с Золотовой глаза встречаются, смотрю в них всего секунду. И опускаю взгляд на плечи. Так и тянет. Меня прямо-таки очень волнуют ее розовые лямочки. Это лучше, чем считать себя инвалидом.

— Это то белье, что вы разложили на кровати? Вы его надели? Зачем такое яркое, горячее и сексуальное? С какой целью? Вы на свидание собрались? У вас тоже есть тайский друг по переписке? Как это у вас, русских женщин, все так быстро получается? Не успел сесть самолет, а у вас уже толпа мужиков на подхвате. И полотенце? Я еще понимаю, халат бы натянули на лифчик, но полотенце-то зачем?

— Что?! — обалдев от моей тирады.

Не дождавшись ответа, иду на нее.

— Распахните полотенце, и я прощу вам ваше заявление в прокуратуру, Александра Станиславовна, — коварно приподнимаю правую бровь, загоняя Золотову в угол.