Глава 30

— Доктор, вы куда?! — хором возмущается очередь.

А я вообще никого не вижу и не слышу. Мне надо посмотреть на него, на малыша.

Говорят, что, увидев свое, никогда уже не отпустишь. Кровь почувствует. Никто не спорит, что младенцу нужна мама. Ведь он ее знает с рождения: по запаху, по голосу и по внешнему виду. Но я уверен, с отцом у детеныша тоже есть связь.

Коридор кажется бесконечным. В конце, у окна, бродит мать Виталика с переноской. Знаю, Золотова будет недовольна. Но я просто обязан на него посмотреть… Заметив меня, Валентина, кажется, Ивановна начинает выступать и охать. Понятия не имею, как Александра объяснила, зачем сюда пришла. Но женщина ставит переноску на пластиковое сиденье, пытаясь закрыть от меня ребенка и преградить путь. Опасаясь за своего внука, который, уверен, ей даже не родственник, она ругается матом, как сапожник.

Убираю ее с пути.

Малой плачет в полусне, глаза закрыты. Чуть отгибаю капюшон переноски, чтобы лучше рассмотреть. Пацан поднимает веки и, заметив меня, тут же успокаивается. Восприятие в этом возрасте такое же, как у взрослых. Могу поклясться, он улыбается. Провожу эксперимент. Беру свекруху за плечи и меняю с собой местами, подсовываю вместо себя. Малыш снова начинает орать!

— Это что за ритуал вуду?! — возмущается догнавшая меня Золотова.

— Смотри, Александра Сумасбродовна, как твой сын — без всякого теста ДНК — определяет, что к нему подошел родной отец! Для меня это загадка. Чудо просто! Но это так!

— Что?! — хрипит Валентина Ивановна, одурев от последней новости.

А я продолжаю:

— Знаете, Золотова, кажется, природа заложила в человека очень сложные вещи. Вот он — малыш — чувствует отца. И улыбается, когда его видит.

Мать Виталика задыхается.

— Сашенька, что он такое говорит?! Ты же сказала, что хочешь написать на него еще одно заявление. А он что несет? Какой отец? Кто отец?

Ай-ай, коварная Александра! Обманула любимую свекруху, так сильно хотела ко мне. Осознав катастрофичность своего положения, Золотова больно цепляется за мой локоть, оттягивая от ребенка в сторону.

— Вы что творите, доктор Пилюлькин?

— Я творю добро и справедливость! — смеюсь от радости. — Он копия мой отец. Идите, Александра Тронутая, и кому-нибудь другому рассказывайте про Виталика. Это мой сын!

Золотова тащит меня в кабинет. Понимаю, что надо вернуться на рабочее место, оттого приходится подчиниться. Оборачиваюсь, улыбаясь. От переизбытка чувств меня отбрасывает на другую планету. А сердце заходится громким стуком.

Жалко свекровь. Она в шоке. Прижала к себе переноску и в ужасе смотрит на стену впереди себя. Думу думает. Но меня снова охватывает эйфория. Что я могу поделать, если я на малого глянул и рожу бати своего увидел?

Один в один.

— Вы понимаете, что ей сейчас дурно станет? Вы же доктор. Вы могли не кричать про свое якобы отцовство на всю ивановскую? Потом бы обсудили тихонечко. Откуда такой эгоизм?

— Кто бы говорил. Шкурничество — это ваша тема. Вы даже тест ДНК отказываетесь делать! Хотя понимаете, что шансы пятьдесят на пятьдесят. За свекровь не переживайте. — Двигаюсь, аж подпрыгивая от радости. — Я ее вылечу!

— Вы своих пациентов для начала вылечите! — злится Золотова, запихивая меня в кабинет, а я снова оглядываюсь, счастлив как мальчишка.

Внутри никак не могу успокоиться. Хожу туда-сюда, она силой усаживает меня на стул.

Меня несет:

— Я думаю так. Завтра у меня выходной, и мы с вами, Золотова, должны обратиться в ЗАГС с заявлением об установлении отцовства в отношении нашего четырехмесячного ребенка. Взять с собой паспорта, свидетельство о рождении малого, согласие ребенка, — смеюсь, мотая башкой, — он же не может еще написать согласие! Значит, квитанцию об оплате госпошлины. Скорее всего, как-то так. И сразу же фамилию мою пусть в свидетельстве исправят. Воронцов он, даже без теста ДНК видно.

На этой моей тираде медсестра разбивает чашку. И, извинившись, ныряет под стол. Ползает на коленях, собирая осколки.

А мое размякшее в груди сердце никак не может угомониться. Я сам не свой: то задумчиво гляжу в компьютер, то себе под ноги, то поднимаю глаза к потолку, а в них мигают звезды. Потом на Золотову.

Последняя бурчит, грозно нахмурившись:

— Из-за ваших фантазий и буйного помешательства забыла, зачем сюда пришла.

— Вы хотели сделать аборт, — напоминает из-под стола моя помощница.

Не обращаю внимания.

— А как пацана нашего зовут?!

— Денис.

— Денис Демьянович Воронцов — отлично!

— Он уже Витальевич.

— Заявление о перемене фамилии, собственного имени, отчества подается туда же, где с отцовством будут разбираться. Исправим, он и знать не будет.

— Сколько у вас детей? — а это снова медсестра.

Смотрю в упор на Александру:

— Вы УЗИ делали?

— Нет! И не собираюсь!

— Тогда пока два, — поясняю, наклонившись под стол. — Это если считать с тем, который родился у нас первым, но, может быть, и три. Это если вдруг у Золотовой в пузе близнецы.

Господи, я-то думал, у меня вообще не будет детей, а тут столько сразу! Медсестра громко кашляет, явно подавившись слюной. Затем пытается выбраться, стукнувшись башкой о столешницу.

В игру снова вступает Золотова:

— Не будет никаких детей. Мне сына Виталика хватает по горло. Скоро зубки пойдут. Выпью таблетку — и дело с концом.

— Я вам сейчас как выпью ремнем по жопе! — выпаливаю, не сдержавшись.

Медсестре все неймется. Сидела бы там внизу и помалкивала, но нет, изливает свое недоумение:

— Все равно не понимаю, почему вы с Демьяном Максимовичем на вы, если у вас такие близкие отношения?!

Выползает наверх, садится за стол, прикладывая к травмированной голове мою награду «Хирург года» по версии одноименного журнала.

А в дверь просовываются сразу две пациентки:

— Долго это будет продолжаться? Мы ждем уже пятнадцать минут! Вы как хотите, а я пошла к заведующему!

Золотова смотрит на меня широко открытыми глазами и яростно теребит свою сумочку. И я не свожу с нее глаз, потому что не могу этого сделать.

Мы молчим. Возникает мучительно долгая пауза. Она не уходит, и я ее не выгоняю. Я же понимаю: если бы она действительно хотела избавиться от ребенка, то меня в известность не ставила бы. Значит, мечется, решается, думает. А может, даже скучала, раз прибежала ко мне.

Поэтому я начинаю медленно и издалека:

— Александра, мы можем встретиться после моей смены и поговорить о наших детско-беременных делах с глазу на глаз и в спокойной обстановке?

От досады она нервно кусает губы. Если я так сильно ей не нужен, почему стоит?!

— И решить, когда я выпью таблетку, чтобы избавиться от ненужной беременности?

Меня осеняет. Хватаюсь за эту мысль как за спасательный круг. Делаю вид, что передумал. Я не могу допустить никаких лекарств во рту Золотовой. Ей вообще ничего нельзя пить.

— Вот именно, — иду ва-банк. — Вы же даже не знаете, какую именно таблетку нужно принять на вашем сроке. А я посоветуюсь со знакомым гинекологом. Напишу вам на бумажечке название. И мы купим ее вместе, по рецепту, идет? — и подмигиваю. — Их же просто так не продают. Вы же не хотите, чтобы вас выскабливали огромными металлическими штуками? Лучше лекарство. Так-то у медикаментозного аборта есть ограничения по сроку беременности, поэтому надо спешить.

Вру не краснея. Золотова прищуривается.

— Что вы из меня дуру делаете? Вы же только что были против аборта, доктор Воронцов. Что изменилось?

Откидываюсь на спинку стула, почесывая нос.

— Это я поначалу порадовался, а теперь подумал: зачем мне столько детей? Их же всех кормить нужно. А меня вот сейчас уволят за срыв приема, и все. Только на сына Виталика и наскребу. Хватит с меня одного.

Золотова прищуривается еще сильнее. Цирк, да и только!

— Ладно. Во сколько вы заканчиваете?

— В пятнадцать ноль-ноль.

— Ок, встретимся ровно в три у входа в здание. И не опаздывайте, доктор Воронцов. За таблеткой пойдем.