Глава 35

— Сашенька! — Валится на косяк Валентин Ивановна. — Что он несет?! Почему он здесь?! Он напал на тебя?! У него оружие?

— Не волнуйтесь, он шутит! — нежно и почти что шепотом успокаивает ее Золотова.

— Не шучу! — объявляю четко и громко, почти как на параде.

Я же хирург. Я знаю, что любой фурункул нужно вскрывать незамедлительно. Некуда нам тянуть. У нас дети как на конвейере — один за другим идут.

— Воронцов, я же просила! — чуть не плачет моя коза, убитым горем голосом умоляя заткнуться.

— Саша, почему он с тобой?! — охает мамка Виталика, явно забыв про больного внука и зациклившись на мне.

Дамы лезут ко мне в ванную, застревают в проеме двери.

Вытерев руки полотенцем, убираю их с пути, затем снимаю с шеи свой стетоскоп. Надоел мне этот цирк. Улыбаюсь во весь рот.

— Я с ней, Валентина Ванна, потому что мы с Александрой Станиславовной любим друг друга. Я не знаю, как это непотребство могло произойти, но факт остается фактом. Я, знаете ли, тоже не в восторге, но как есть!

Разворачиваюсь, следуя по направлению к комнате, откуда звучит детский плач… И тут же получаю по горбу. На этот раз зонтом.

— Ай! Вы прекратите драться или нет?! — обращаюсь к Золотовой, которая аж красная от злости и возмущения.

— Я просила вас помолчать! И ничего не рассказывать! А вы еще и врать удумали!

— А я не послушался, — издевательски приподнимаю левую бровь.

Между нами случается немая дуэль взглядов. Я разминаю спину. А свекруха в ужасе хватается за сердце.

— Дышите глубоко и не вставайте. Я вас сразу после Дениса Демьяновича осмотрю, — указываю свекрухе на стул, приглашая присесть.

— Воронцов! — кричит Золотова, ей явно не зашла моя шутка про отчество.

— Господи, Сашенька, — стонет Валентина Ивановна, — он же убийца Виталика. Как так? Я не понимаю. Ну ты же у меня умная девочка. Вокруг толпа мужиков, ну как же? Он тебе угрожал? Это шантаж?

За спиной суета и шуршание. Наверное, Золотова пытается уговорить ее.

— Мама, успокойтесь, пожалуйста, все будет хорошо. У него просто юмор дебильный.

— Это не юмор! И она снова от меня беременна! — кричу из соседней комнаты, наклонившись над детской кроваткой.

Александра проклинает меня до пятого колена, а я, затаив дыхание, разворачиваю малыша. Укутали, блин, как будто сорокаградусный мороз. Провожу осмотр, слушаю легкие. Я, конечно, не педиатр, но, судя по первичному осмотру, это обычная ОРВИ, ничего страшного я не вижу. Измеряю температуру.

Стянув с ребенка памперс, отбрасываю в сторону и, осмотрев попу на наличие сыпи, сгибаю ножки, планируя засунуть ему жаропонижающие.

Почувствовав дискомфорт, малой орет как резаный.

Прибегает Золотова.

— Вы ему больно сделали? Вы его обидели? — Хватает на руки, ревет и качает одновременно. — Господи, какой же горячий. Кошмар, надо срочно звонить в скорую.

— Не могу не согласиться. Вас обеих надо уколоть от бешенства. Я поставил ему ректальный суппозиторий. Температура высокая.

— Что вы сделали? — смотрит на меня как на врага народа.

— Свечку в жопу засунул! Так понятнее?

— Ой-ой, бедный! Мой мальчик. Мой родной. Это же больно. Почему вы не дали ему таблетку?

— Действительно, почему? — Скрещиваю руки на груди, недовольно наблюдая за матерью нашего с Виталиком сына. — Может, потому что ему меньше года?

— Но есть же еще эти, как их, в бутылочках, — на нервной почве забывает все слова Золотова.

— При такой высокой температуре у малыша может случиться рвота. Поэтому суппозиторий самый удачный вариант. Скоро ему станет легче.

— Ладно. — И снова знаменитый взгляд хорька. — Спасибо вам за сына, но я все равно с вами не разговариваю. Вы все сделали не так, как я просила. Не послушались меня.

— Если бы я слушался вас, у нас бы ни сына Виталика не было, ни того, второго, что у вас в животе. И давайте уже успокаивайтесь. Вам нельзя нервничать, Александра Станиславовна. Угомоните сына и положите его в кроватку. Поите водой. Не кутайте его, пусть лежит просто на простынке, и следите, чтобы ножки не были ледяными. Если что, разотрите и наденьте носочки. А я пошел осматривать вашу любимую свекровь.

— Раскомандовался, — бурчит Золотова, но выполняет мои указания.

Приближаюсь к пожилой женщине. Она бледная и тяжело дышит. Заметив на столе тонометр, тут же беру его в руки.

— Расскажите мне, что чувствуете. — Надеваю манжетку на руку.

— Тошноту, отвращение и душевную боль. Мой мир рухнул, и я не желаю вас видеть.

Усмехнувшись, включаю прибор.

— Вы думали, Александра Станиславовна до конца жизни будет жить с вами и Денисом?

— Ну не с вами же? — снова впадает в истерику.

— Тише, нельзя разговаривать.

Измеряю пульс, присев возле нее на корточки.

— Вы знали, что Виталий занимается спортом, хотя я настоятельно запретил это делать.

Валентина Ивановна резко отворачивается к окну.

— Я уверен, вы все прекрасно понимаете, но думать, что виноват я, легче, чем знать, что ваш сын был не прав.

— Вы не хотите пойти домой?

— Нет. Я еще даже чаю не попил.

Давление высокое, порывшись в косметичке пациентки, выдаю ей лекарство и прошу переместиться на диван.

— Ваш сын изменил Александре Станиславовне, а я ее утешил. Вполне возможно, что Денис мой сын.

— Шлюха, — стонет свекровь. — Какая же шлюха.

— Если вы про Виталика, то не могу не согласиться. Он спал с моей медсестрой. И начал первым. Справедливости ради, отмечу, что Александра была в отчаянии, находилась в состоянии аффекта, и я настоял на нашем половом акте. Я все время так делаю. Меня к ней тянет, как магнитом. Если перефразировать цитату из одного очень знаменитого и дурацкого фильма, то она мой личный сорт запрещенного вещества. Но при этом мы терпеть не можем друг друга. Даже на ты перейти не можем.

Какое-то время Валентина тяжело дышит и смотрит в потолок.

— Вы делали тест ДНК?

Отрицательно качаю головой. Оборачиваюсь на дверь, там в проеме видна Александра, она ходит с малышом на руках, умудряясь при этом показывать мне кулак.

— А что это изменит для вас лично? Вы выкинете из жизни Дениску, за которым ухаживали с самого рождения, как ненужный мусор? Мне кажется, что мне и уж тем более вам, этот тест не нужен. Вы и без этого уверены, что вы его бабушка, а я — что я его отец.