Глава 58

Ольга

Я чувствую как задыхаюсь от его ярости.

Но где-то в самой глубине, под этим ледяным слоем паники, шевелится что-то твёрдое. Не храбрость, а, скорее, ледяное отчаяние, которое уже не боится угроз.

— Делай что хочешь, — выдыхаю я, и мой голос звучит хрипло, но без дрожи. — Бей. Ломай. Угрожай. Но ты не добьешься от меня другого ответа. Потому что его НЕТ. Потому что я сказала правду. Я не знаю ничего о твоем проклятье. Оставь меня в покое.

Я вижу, как его глаза сужаются, как в них вспыхивает новая, ещё более опасная ярость, которая смешана с уязвленной гордостью. Похоже, он не мог даже подумать о том, что я посмею стоять на своем и не испугаюсь угроз владыки “Грозовых Пик”.

— Советую подумать ещё раз, — его голос становится ледяным и очень-очень тихим. Он отодвигается на полшага, давая мне прочувствовать эту крошечную свободу перед новым ударом. — Внимательно подумай над своими словами, Эола. Потому что если это правда… если окажется, что ты и твой отец все эти месяцы водили меня за нос, разыгрывая глупый фарс только для того, чтобы я даровал этому жалкому пьянице титул… — он делает паузу, и в его глазах загорается холодный, расчётливый огонь. — …то у меня просто не останется другого выбора. Я буду вынужден преподать урок. И тебе. И ему. За то, что осмелились обмануть меня. За то, что потратили мое драгоценное время.

Его слова обрушиваются на меня как тяжелые камни.

Ощущение такое, будто на шею набросили удавку и медленно, неумолимо затягивают ее.

Отец. Титул. Обман.

Выходит, так Джаред объяснил себе мое молчание? Выходит, он убедил себя в нашем сговоре, в меркантильной подлости?

Я молчу, глотая ком в горле, глядя на него широкими, полными ужаса глазами.

Такое ощущение, что все, что бы я ни сказала, приведет к еще более худшей и жестокой ситуации, нежели та, в которой я нахожусь.

Внезапно Джаред отстраняется ещё немного.

Прикрывает глаза и делает глубокий, шумный вдох, а затем резко выдыхает, будто с силой выталкивая из себя часть ярости. Когда он снова открывает глаза, в них уже чуть меньше пламени, но куда больше обжигающего льда.

Он смотрит на меня, как на сложную задачу, которую нужно решить иным способом.

— Хорошо, — говорит он, и его голос теперь ровный, почти спокойный. Словно предыдущие минуты ярости не было. Вот только, его спокойствие в разы страшнее ярости. — Зайдем с другой стороны. Почему?

Я замираю, не понимая вопроса.

— Почему ты так упрямишься? — он продолжает, его взгляд буравит меня. — Почему, вместо того чтобы всё рассказать мне, ты сбежала в первый раз? А потом, ещё и во второй, из монастыря, инсценировав свою смерть?

Он делает паузу, давая вопросам повиснуть в тяжёлом воздухе между нами.

— Я могу поверить, что твой пьяница-папаша совсем пропил свои мозги, если реально решился на такую авантюру. Солгать дракону, подсунуть ему бесполезную девчонку в надежде выманить титул… — Он брезгливо морщится. — Глупо, отчаянно, но в его состоянии — возможно.

Потом он снова фокусируется на мне. Взгляд становится пристальным, почти любопытным.

— Но я ни за что не поверю, что ты решилась в этом участвовать. Ты ведь куда умнее многих, кого я знаю. По крайней мере, умнее своего отца точно. Так почему ты отказалась помочь мне сразу? Почему оказываешься сейчас?

Джаред

Я смотрю на ее лицо, на этот ожесточенный, загнанный в угол взгляд, и чувствую, как мое терпение иссякает.

Зачем?!

Зачем эта бессмысленная игра?

Действительно только из-за титула? Жалкий титул барона, который я швырнул ее папаше-пропойце, как кость собаке?

Это же... абсурдно.

Даже для его пропитого мозга.

Рисковать собственной жизнью, жизнью дочери, моим гневом, только чтобы ненадолго прикрыть свою нищету позолотой?

Нет. Что-то здесь не сходится.

Не хватает смысла.

Я вспоминаю, как впервые приехал в поместье Эшворда.

Это было три месяца назад. Я был в отчаянии, готовый поверить любому. Слухи о девушке, знающей о проклятии, дошли до меня через пятые руки, и я немедленно отправился туда.

В особняк Эшвордов, больше похожий на сарай.

Брайан Эшворд встретил меня, уже подвыпивший, в запачканном камзоле. Глаза мутные, но в них горел какой-то лихорадочный, отчаянный блеск. Он не кланялся — он почти валялся у меня в ногах, хватая за край плаща.

— Она знает, ваша светлость! Клянусь жизнью! Моя Эола… она знает лекарство! Собирала какие-то травы, делала зелья! Она сможет вам помочь!

Я оттолкнул его, чувствуя презрение и… крошечную искру надежды. Слишком много шарлатанов уже пытались меня обмануть.

— Чем докажешь? — спросил я.

Он залепетал, дрожа и путаясь в словах.

— У неё… у неё был младший брат. С той же хворобой, что и у вас, светлейший! Приступы, боль… Она нашла способ! Вылечила его!

Сердце у меня ёкнуло. Брат?

— И где этот брат сейчас? — голос прозвучал тихо, но в воздухе запахло грозой. — Я хочу с ним поговорить.

Эшворд побледнел ещё больше.

— Сбежал… Паршивец… Это Эола надоумила его бежать. — Он замотал головой, видя моё лицо, на котором проступила гримаса ярости. Слишком уж дико это звучало. — Но это правда! Клянусь пеплом предков! Она сначала его вылечила! Это не бред, не обман!

Я готов был раздавить его там же, на грязном каменном полу. Но что-то остановило.

Может, отчаяние в его голосе. Этот животный, панический страх. Он боялся меня, но ещё больше, казалось, боялся, что я ему не поверю.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда я спрошу у неё сам. Лично.

Он повёл меня по скрипучим, тёмным коридорам усадьбы, которая пахла бедностью и забвением. И привёл к её комнате.

Она сидела у окна, спиной ко входу. Не обернулась, не вздрогнула от шагов. Как будто погружённая в какую-то бездну внутри себя. Платье на ней было простым, волосы собраны в пучок.

Эола горбилась, будто невидимая тяжесть придавила её к стулу. В комнате было почти пусто, лишь самый необходимый скарб.

А еще, стояла тишина, густая, как кисель.

— Эола, дочь, — голос Эшворда дрогнул. — Поговори с его светлостью.

Она медленно, будто через силу, повернула голову. И я увидел её лицо. Не красоту — её я отметил потом. А выражение боли, застывшей на ее лице. Она смотрела на меня, ее взгляд был полон вызова, какого-то внутреннего огня, ярости, но все это будто было направлено на саму себя. Она даже не замечала меня, пока я не подошел ближе, будто я был всего лишь еще одним предметом в ее комнате.

— Твой отец говорит, ты знаешь, как лечить проклятье. То, что было у твоего брата. — начал я, стараясь говорить ровно. — Это правда, что ты смогла его вылечить и помогла ему уехать?

Она молчала так долго, что я решил, она не ответит вообще. Потом её губы чуть дрогнули.

— От этого проклятья… есть только одно лекарство… — сказала она со злостью.

Во мне что-то ёкнуло. Надежда, острая и мучительная.

— Какое? Как его получить? — я не смог сдержать нетерпения.

— Я не хочу об этом говорить. — внезапно заявила она.

И в ту же секунду, прежде чем я успел что-то сказать, её отец вклинился в пространство между нами. Эшворд, этот жалкий алкаш, вдруг ожил и в его мутных глазах загорелся лихорадочный блеск — но теперь в нем читалась не только надежда, но и отвратительная алчность.

— Вообще-то, ваша светлость, за такой секрет полагается награда, — пролепетал Эшворд, потирая потные ладони.

Его мутные глаза бегали между мной и дочерью, в них не было ни капли отцовской заботы — лишь расчёт, липкий и нетерпеливый.

Ярость, острая и мгновенная, ударила мне в виски.

Этот жалкий червь торговался? В тот момент, когда я был так близок?

— Награда будет! — прошипел я, с трудом сдерживаясь, чтобы не швырнуть его через всю комнату. — Как только она расскажет. И как только это средство подействует. Никак не раньше.

Но Эшворд, к моему изумлению, не сник. Он выпрямился, и в его сгорбленной фигуре появилась какая-то гнилая убеждённость пьяницы, нащупавшего слабину.

— Нет-нет, ваша светлость, не могу я на это пойти. — Он качнул головой, делая вид, что сокрушается. — Это же секрет. Секрет, который вы искали так долго. Что, если она расскажет, а вы… передумаете? Нет, доверие должно быть подкреплено чем-то весомым.

Я разрывался.

Часть меня требовала снести ему голову за такую наглость. Сжечь этот проклятый сарай дотла и вырвать правду силой. Но другая часть, та, что измучена болью и годами безнадёжных поисков, шептала: «Что тебе стоит его цена? Ты готов был отдать половину своих сокровищ любому шарлатану. Почему бы не откупиться от этого ничтожества, если за этим стоит реальный шанс?»

Эта внутренняя борьба была короткой, но яростной.

— Чего ты хочешь? — вырвалось у меня.

Он проглотил комок, его глаза забегали. Он выпалил, словно боясь, что смелость его покинет:

— Баронства. И... чтобы вы взяли Эолу в жены.

Я не сдержался. Рык вырвался из моей груди, нечеловеческий, полный такой ярости, что Эшворд отпрыгнул к стене, побледнев как смерть.

Жениться? На его дочери?

Это было уже не наглость. Это было оскорбление.

Ярость, которую я сдерживал, рванулась наружу. Воздух вокруг меня сгустился, затрещал. Я видел, как Эшворд трясся от страха, но при этом, не сдавался.

— Иначе — нет согласия! — выкрикнул он, прячась за спину дочери, как за щит. — Она... она ничего не скажет без моего слова! Клянусь!

Мой взгляд метнулся к Эоле.

Она все так же сидела, не двигаясь, будто все это просходило не на ее глазах, а где-то в параллельном мире. Но в глубине её глаз я уловил… что-то сродни презрению.

Только к кому?

К отцу? Ко мне? К этой всей ситуации?

Это было невыносимо.

И в этот момент, глядя на неё, что-то во мне перевернулось.

Я испытал что-то странное. Не жалость. Не желание. Скорее, отчаяние. Глухое, всепоглощающее, которое на миг заглушило всю мою прошлую ярость.

Что для меня значат титул и брак, если они — цена за избавление от вечного кошмара?

Баронство? Пыль. Эта девушка? Молчаливая невольница с глазами бунтарки. Если в ней правда есть знание, то брак станет лишь формальностью. А потом... потом я дам ей деньги и пусть отправляется куда хочет. Мне уже будет не до нее.

— Хорошо, — сказал я, и это слово прозвучало как приговор. — Готовь бумаги. Но знай, — я шагнул к нему, и он съёжился, — если это окажется ложью, твоя смерть будет долгой и мучительной.

Я забрал её в тот же день.

Эола не проронила ни слова. Не попрощалась с отцом. Не взглянула на усадьбу. Она просто вошла в карету и села, уставившись в свои руки. И всё время, что я пытался её разговорить, добиться хоть чего-то, она лишь уходила всё глубже в себя.

Сначала я действовал осторожно, давая ей время прийти в себя, потом уже действовал более решительно — с угрозами, с отчаянием. Но это как-будто только подстегивало ее. Она по-прежнему не давала мне ответов — вместо них я слышал лишь дерзкие, почти издевательские отказы.

Эола не боялась меня. Вернее, боялась, но этот страх был погребён под чем-то более сильным — упрямством, ненавистью, чем-то, чего я так и не смог понять.

Пока однажды это не закончилось дерзким немыслимым побегом.

И вот я здесь.

Спустя месяцы.

Фактически в той же точке. Я снова поймал её. И она снова смотрит на меня — все тем же дерзким, ясным, полным вызова взглядом. Снова отказывается открыть то, что, как я теперь почти уверен, она знает.

То самое отчаяние, которое я испыталу Эшвордов, чёрное и густое, снова подкатывает к горлу, смешиваясь с яростью.

Я опять в тупике. История повторяется. Этот замкнутый круг не разорвать.

Моё терпение, и без того висевшее на волоске, вот-вот оборвётся.

— Говори! — рычу я, и мой голос — уже не просто голос человека. В нём слышится низкий рокот дракона. Я снова впиваюсь пальцами ей в плечо, заставляя встретиться со мной взглядом. — Говори сейчас же, Эола! Мое терпение уже на исходе!

Ольга

Его пальцы впиваются в мои плечи, и мир сужается до его лица, искажённого яростью и отчаянием.

В голове пустота.

Белый шум.

Что мне ему сказать? Что я из другого мира и вообще не представляю чего он от меня хочет добиться?

Так он после этого разорвёт меня на месте.

Продолжать отрицать?

Тоже не вариант. Он непробиваем, он просто не поверит.

Любое мое слово — это ловушка без выхода.

Я вижу, как его широкая ладонь взметается в воздухе, чтобы схватить меня за горло.

Время замедляется.

Я зажмуриваюсь, инстинктивно готовясь к боли, к новому витку этой пытки.

И в этот миг — движение сбоку.

Рука Джареда, несущаяся ко мне, резко останавливается в воздухе. Её перехватывает другая рука.

Я замираю, не веря своим глазам.

А потом, раздаётся неожиданно знакомый голос.

— На твоём месте, я бы её отпустил!