Глава 7

Лис

Реабилитация – это отдельный вид пытки.

Не сама боль, хотя боли хватало. Боль я умею терпеть и переплавлять во что-то рабочее, в топливо. Пытка была в другом: делать то, что раньше делал автоматически, теперь с усилием, медленно, под наблюдением.

Идти по коридору и думать о том, как идешь. Держать корпус и думать о том, как держишь. Контролировать то, что никогда не требовало контроля.

Я прожил сорок два года в теле, которое меня не подводило. Оно было инструментом, и я обращался с ним соответственно: нагружал, не жалел, требовал. Оно выполняло. Это было честным и понятным договором.

Сейчас договор был нарушен.

Тело восстанавливалось, это я понимал головой. Анализы шли правильно, температура держалась в норме уже пятый день, шов затягивался без осложнений. Маслова смотрела на показатели с тем выражением сдержанного удовлетворения, которое у нее означало хорошее. Я уже научился читать ее лицо достаточно хорошо, чтобы различать оттенки молчания.

Реабилитационный зал был небольшим: несколько матов на полу, параллельные брусья вдоль стены, шведская стенка, пара тренажеров для разработки суставов. Пах резиной и немного хлоркой. Физиотерапевт Геннадий Петрович, мужчина лет пятидесяти с лицом человека, повидавшего всякое, поставил меня к брусьям и объяснил программу.

Я слушал, кивал, думал о том, что еще месяц назад пробегал десять километров в полном снаряжении и не считал это подвигом. Сейчас мне предстояло пройти по прямой двадцать метров.

Первые шаги давались нормально. Бедро тянуло, но терпимо. Я дошел до конца зала, развернулся. Геннадий Петрович что-то отмечал в своем листке. За окном было серое утреннее небо.

Я шел обратно и думал о ребятах: вчера наконец дали телефон, и Костя ответил на третьем гудке, живой, хрипатый, с матерком в начале каждой фразы. Шевченко тоже выбрался. Рябой – в соседнем госпитале, ключица и контузия, но живой. Я положил телефон и лежал потом долго, смотрел в потолок, и впервые за две недели в груди было не так тесно.

На третьем круге в зал вошла Маслова.

Я не слышал шагов, просто поднял взгляд и она уже стояла у дверей с картой в руках. Белый халат, волосы убраны, лицо сосредоточенное. Она кивнула Геннадию Петровичу, он кивнул в ответ и деликатно направился к тренажерам в дальнем углу.

– Продолжайте, – сказала Маслова. Не мне. В воздух. Общее указание.

Я продолжил.

Она смотрела на то, как я иду. Профессионально, внимательно, с тем же выражением, с которым смотрела на рентгеновские снимки: не на меня, а сквозь меня, оценивая что-то внутреннее.

Это я уже знал и привык. Привык и к тому, что ее взгляд почему-то ощущается иначе, чем взгляд Геннадия Петровича, хотя технически оба смотрят на одно и то же. Я прошел мимо нее туда и обратно.

– Хорошо, – сказала она, делая пометку. – Темп нормальный. Как бедро при нагрузке?

– Тянет в крайней точке шага.

– Это нормально на этом этапе. Покажите полный шаг, не щадите.

Я прошел еще раз, не щадя. Тянуло ощутимо, лицо оставил спокойным.

Маслова смотрела, потом сказала:

– Геннадий Петрович, добавьте упражнения на разгибание. И уменьшите длину шага на первой неделе.

– Понял.

Она снова открыла карту. Я остановился у брусьев, дал отдых бедру, смотрел на нее. На профиль, на то, как она читает, чуть сдвинув брови. На прядь, выбившуюся из пучка и лежащую вдоль шеи. Она не замечала, что я смотрю, или делала вид.

С Семеновой все было просто.

Молодая медсестра заходила, улыбалась, говорила много и ни о чем, смотрела с тем открытым восхищением, которое не требует никакого ответа. Семенова была красивой девочкой, я это видел так же, как видел любой другой факт: объективно, без реакции. Мне было про нее все понятно с первой минуты. Понятное не интересует.

Маслова была непонятной.

Именно это держало меня последние десять дней крепче, чем любой физический якорь. Я мог просчитать любого человека в первые минуты разговора. Это не хвастовство, это профессиональный навык, отточенный двадцатью годами разведки. Мотив, страх, ложь, желание. Я видел.

С ней я видел слои.

Верхний был доктор Маслова. Твердая, точная, непробиваемая. Этот слой был настоящим, не маской. Она действительно была такой. Но под ним – что-то еще.

Женщина, которая давно решила, что некоторые вещи ей не положены. Которая смотрит на Семенову и думает что-то, что не позволяет себе додумать до конца. Которая замирает на долю секунды, когда я говорю что-то не по-пациентски, и тут же берет себя в руки с такой скоростью, что другой бы и не заметил.

Я заметил. Именно на четвертом круге я потерял равновесие.

Не ожидал, бедро прошло нормально, но при развороте нога чуть подвернулась, и центр тяжести ушел резко, неприятно. Я успел сделать шаг в сторону, но шаг вышел неверным, и меня повело.

Маслова оказалась рядом раньше, чем я успел понять, как. Ее рука перехватила мое предплечье, вторая ладонь уперлась в плечо – крепко, без паники, с тем же профессиональным автоматизмом, с которым она делала все.

Я выровнялся. Занял две секунды. Но я держал ее руку. И она не убирала свою. Одна секунда. Может, чуть больше.

Почувствовал, как напряглись ее пальцы, не чтобы держать меня, я уже стоял устойчиво, а как будто она сама удерживала что-то внутри. Потом она отступила на полшага. Убрала руку, опустила взгляд в карту.

– Осторожнее при развороте, – сказала, профессиональным ровным голосом.

– Учту.

Геннадий Петрович подошел, что-то сказал про технику поворота. Маслова кивала, делала пометки. Я слушал физиотерапевта, смотрел на нее и думал об этой секунде. Одна секунда промедления. Для хирурга с ее рефлексами это был вечность.

Она вышла через пять минут. Коротко, деловито: хорошая динамика, продолжайте по программе, дверь закрылась тихо.

Геннадий Петрович поставил меня к шведской стенке и объяснил следующее упражнение. Я выполнял, считал повторения, дышал ровно.

И думал о теплой твердой ладони на предплечье. О том, как она отступила на полшага – не торопливо, не испуганно, а именно так, как отступает человек, который принял решение.

Лис умеет ждать. Это его главное качество, самое полезное и самое изматывающее одновременно. Я подождал двадцать лет, чтобы встретить человека, которого не могу просчитать.

Подожду еще немного.