Глава 14

Винс

– Привет, – здороваюсь я, пожимая руку Барни, на что он отвечает взаимностью.

– Как ты, Винс? Давно тебя не было.

– Весь в делах, – отвечаю, присаживаясь в кресло, на которое мне указывает приятель. – Как она?

– Уже лучше. Думаю, совсем скоро можно выписывать. Ты сам ее заберешь?

Я качаю головой, преодолевая едкое чувство вины, оставляющее на языке прогорклый привкус.

– Нет. Она будет жить у родителей.

– Винс, ей нужна твоя поддержка, – настаивает Барни.

– Ей нужно спокойствие и как можно меньше напоминаний о случившемся. А я всегда буду напоминать ей о страшных событиях.

– Слушай, мы оба врачи, и оба прекрасно понимаем, как она может излечиться, так что не пори чушь. Сам прекрасно знаешь, что правильным на пути к излечению является столкновение со своей проблемой. А если она будет от нее убегать, это только отсрочит выздоровление.

Я молча смотрю на свои сцепленные ладони. Я все это прекрасно знаю, но не имею ни малейшего желания участвовать в выздоровлении Миранды. Я эгоистично хочу быть счастлив. Для этой женщины я сделал все, что мог. И теперь просто хочу стать свободным, чтобы ничто не удерживало меня от Элисон. Чтобы не было никаких препятствий. Потому что, хоть я и эгоист, все же совесть моя еще не совсем сдохла.

– Барни, что бы ты ни говорил, я уже принял решение и отступать от него не намерен.

– У тебя кто-то есть?

Я смотрю на приятеля молча, а потом отвечаю:

– Пока еще нет, но есть девушка, которая мне нравится.

– Винс…

– Не надо мне рассказывать, как себя вести, ладно? Я тоже врач, как ты успел заметить, и полностью отдаю отчет своим действиям. Я и так положил два года на помощь Миранде, а теперь просто хочу двигаться дальше.

– Она твоя жена, Винс! – восклицает он эмоциональнее, чем нужно, и я прищуриваюсь, глядя на него.

– Да ла-а-адно, – тяну я, все еще не желая верить. – Скажи, что… Черт, Барни, какого хера? Тебе мало своих граблей? На кой черт ты на мои-то наступаешь?

– Ничего не было, – бубнит он, хмурясь.

– Но было бы. Или вот-вот будет. Зачем ты уговариваешь меня жить с ней, если сам ее хочешь? Блядь, Барни, это херовая идея, мужик, – говорю я, вставая со стула. Начинаю расхаживать по кабинету, запустив пальцы в волосы. – Нет, правда. Я обжегся точно так же. Не дури.

– Винс, у меня с Мирандой ничего не было.

Я останавливаюсь и снова внимательно смотрю в глаза приятеля. Либо он говорит правду, либо слишком искусно скрывает ложь.

– У нее шизофрения, мужик, – напоминаю я.

– Вообще-то, я ее лечащий врач, поэтому прекрасно знаю о ее диагнозе.

– Наследственная.

– И об этом я тоже в курсе. И вообще, какая тебе разница, если ты собрался разводиться с ней?

– Ты ведь знаешь, что можешь усугубить ситуацию, если…

– Знаю. Я в курсе рисков. Как, блядь, этот разговор перешел с тебя на меня? – грустно усмехнулся Барни.

– А так, что ты собрался трахать мою больную жену, – рявкаю я. – Я все равно тебя не смогу остановить, но ты знаешь о последствиях. Ты видел, какими они были для нас с Мирандой.

Барни перестает улыбаться и задумчиво кивает головой, на что я просто разворачиваюсь и сваливаю из его кабинета. Хочется запрыгнуть на байк и свалить назад в Вегас, но я приехал, чтобы увидеться с Мирандой, и я это сделаю. Медбрат открывает железную дверь, и я иду по направлению к палатам пациентов. Хотя они совсем так не выглядят. О том, что это сумасшедший дом, свидетельствуют только решетки на окнах и железные двери, замки которых громко лязгают в тишине коридора. Место скорби, в которое я предпочитал бы не возвращаться, но у меня нет выбора. Я оставил здесь свою жену после нашей общей трагедии, поэтому обязан заботиться о ней и хотя бы изредка навещать.

– Привет, детка, – тихо говорю я, глядя на спину Минди, которая смотрит в окно, сложив руки на груди.

Она оборачивается и улыбается. Спокойная, собранная… нормальная. Ее взгляд осмысленный, в нем нет лихорадочного блеска и паники. Барни прав: она готова к выписке. Миранда некоторое время смотрит на меня, а потом бросается вперед и обнимает за талию. Я зависаю на несколько секунд, а потом обнимаю в ответ, едва касаясь ее спины. Опускаю голову и целую ее в макушку. Минди пахнет так же, как и всегда. Она высокая, но изящная и хрупкая. Такой она стала после того, как потеряла нашего ребенка и ее болезнь усугубилась.

– Я ждала тебя, – говорит она, поднимая голову и глядя на меня своими пронзительными серыми глазами. – Ты долго не приезжал, Винс.

– Прости, был занят.

Миранда отходит от меня и садится на кровать, показывая, чтобы я присел рядом. Как только я опускаюсь на матрас, она поворачивается ко мне вполоборота и смотрит внимательно, слегка склонив голову набок.

– Ты уже виделся с Барни? – Я киваю. – Он сказал тебе, что выпишет меня через пару недель?

– Да.

– Ты заберешь меня?

Я сжимаю челюсти, потому что нам предстоит нелегкий разговор. Мне требуется все мое мужество, чтобы озвучить женщине с хрупкой психикой то, что собираюсь.

– Минди… – Я беру ее за руку и целую тонкие пальчики. – Нам нужно это обсудить. – Миранда перестает улыбаться. Она всегда тонко чувствует мое настроение и как будто знает о моих намерениях. – Тебя заберут твои родители.

– Родители? – шепотом спрашивает она. – А почему не ты?

– Детка, ты поживешь пока у родителей.

– А потом ты меня заберешь? – спрашивает она с надеждой, которая разрывает мое сердце. Я чувствую себя последним подонком. – Винс? Ты заберешь меня? Скажи, что заберешь.

Я понимаю, что у нее состояние на грани истерики, и, возможно, я слишком рано затеял этот разговор. И снова чувство вины накрывает меня с головой, потому что я поступаю как мудак. Я приехал именно сегодня, потому что вечером хочу рассказать Эли нашу с Мирандой историю, чтобы она приняла решение, нужен ли ей такой мужчина. И если нужен, то я хочу двигаться с ней дальше, потому что больше не могу просто дружить с этой девушкой, она нужна мне целиком. И поэтому я, как последняя скотина, позаботившись о своих чувствах и совсем не подумав о состоянии Минди, сейчас вываливаю на нее эту информацию.

– Нет, детка. Не заберу, – говорю я, опустив голову.

Тишина. Такая оглушительная, что, кажется, звенит в ушах. Я поворачиваю голову и смотрю на Минди, а она смотрит в окно. На ее лице нет ни единой эмоции. Она медленно вытаскивает из моей ладони свои пальцы и сплетает их со своими так крепко, что белеют костяшки.

– Ты говорил, что любишь меня.

– Минди…

– Говорил, что любишь, Винс, – перебивает она. В голосе чувствуются истерические нотки, и мой опыт подсказывает, что будет дальше. – Для тебя любовь – это пустой звук. Ты такая же мразь, как и все мужчины. Я ненавижу тебя. Ненавижу, – все это она произносит спокойным тоном, а это еще хуже, чем если бы она кричала. Потому что психически здоровая женщина уже расплакалась бы и начала кричать, но Минди продолжает говорить совершенно спокойно: – Уходи.

– Миранда, нам надо поговорить, детка.

Она медленно поворачивает голову, и в ее глазах я вижу блеск ярости. В них бушует такой ураган эмоций, что ему пора бы выплеснуться, но Минди сжимает губы, а потом открывает рот и кричит. Так пронзительно, что закладывает уши.

– Пошел во-о-он! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу тебя!

Ее крик становится доказательством того, что тяжелые времена для психики Миранды миновали. Наконец она показывает нормальную реакцию, и мне от этого становится немного легче, как бы отвратительно это сейчас ни звучало.

Она вскакивает, и я тоже поднимаюсь на ноги. Минди толкает меня к двери, продолжая кричать. Я пытаюсь остановить ее и успокоить, но ожидаемо ничего не срабатывает. Через секунду в палату влетает Барни с медбратом, который ловко скручивает Миранду и отводит к кровати.

– Пустите меня, я сама успокоюсь, – рычит она на Барни, и тот кивает медбрату, давая понять, что Миранду можно отпустить.

Как только он выходит из палаты, Барни подходит к Миранде, и она бросается к нему, пряча лицо на его груди, пока плачет и бормочет о ненависти ко мне. Как бы мне ни хотелось сказать, что мне наплевать на ее чувства, это не так. Мое сердце обливается кровью при взгляде на нее. Я хочу сам подойти и успокоить ее, объяснить, чем вызвано мое решение, но Барни коротко качает головой и кивает на дверь.

– Прости, Минди, – тихо говорю я и выхожу.

Я сажусь на мотоцикл и еду без остановки до самого Лост Потеншел, где останавливаюсь и, усевшись на обрисованные граффити развалины, пялюсь на долину. Вспоминаю, как все начиналось у нас с Мирандой, и понимаю, что в отношениях с ней мне нечем гордиться. С самого первого дня все было слишком неправильно. Я не должен был начинать отношения с ней в принципе, но не смог удержаться. Она была слишком красивой, а я был слишком молод и глуп. И теперь нахожусь в том положении, в которое сам же себя и поставил. Меня никогда нельзя было назвать благородным человеком. Я эгоистичный, всегда беру то, что мне хочется. И никогда не буду делать то, что мне не нравится. Я, скорее, найду способ повернуть ситуацию так, чтобы она была мне выгодной. Потому что умею играть на чувствах людей, манипулировать ими и управлять и получаю от этого невероятное удовольствие. Как будто в свои тридцать лет я все еще играю в куклы, только в живые, с чувствами и желаниями.

Иногда я обещаю себе, что позволю людям самим решать свои судьбы и делать так, как им удобно. Обещаю себе не вмешиваться в процесс наших отношений, позволяя окружающим делать собственный выбор. А потом встречаюсь с человеком и уже подсознательно подвожу собеседника к выгодному для меня решению. Потом я могу корить себя за это, но в основном просто машу на это рукой и продолжаю жить дальше, замазывая чувство вины чувством юмора и приправляя мыслями о том, что, вероятно, так уж мне суждено поступать.

Я окружаю себя людьми, которые для меня удобны и выгодны. Общаюсь только с теми, кто может принести мне определенную пользу. Так меня с самого раннего детства воспитывал отец. Он крупный бизнесмен и свое состояние заработал только благодаря манипуляциям и ухищрениям. Поэтому я так и поступаю. И чаще всего, по заключенной ранее сделке с совестью, не обращаю на это внимание, делая вид, что так и надо. Но иногда – как в случае с Мирандой – чувство вины сжирает меня изнутри, подтачивает, как шашель. Я пытаюсь применить свои медицинские знания, чтобы убедить себя в собственной невиновности, но тщетно. Потому что это только моя вина от начала и до конца.

Достаю телефон и пишу сообщение Элисон:

«Ты обещала сегодня сходить со мной в кино. Давай в восемь. Я заеду»

«Ок», – приходит от нее ответ, и я улыбаюсь.

Сегодня Эли нужна мне. Я не могу оставаться с самим собой наедине. Хочу ее рядом. Хочу почувствовать ее запах, услышать ее смех и задорный голос. Я думал, что сегодня расскажу ей о Миранде, но пока не могу. Сначала я должен разобраться в себе, немного унять это неприятное чувство, которое отдается в груди, ноет и скребет, словно когтями. Завтра. Я все скажу ей завтра.

Кручу в руках аппарат, а потом набираю отца.

– Винс, – отвечает он на третьем гудке.

– Привет, пап.

– Мне не нравится твой голос, сын.

– Мне кажется, психиатром должен был стать ты, – говорю, криво усмехаясь.

– Достаточно того, что я отец. Что-то случилось?

– Не отвлекаю?

– Нет, я уже дома, жду, пока твоя мать организует для нас ужин.

– А что, вся прислуга внезапно уволилась?

– Ты же знаешь, что Джуди в последнее время сделала ужины своей прерогативой. Это для нее как вызов. – Папа понижает голос. – Дуркует, только бы не скучать.

Мы смеемся, и мне становится немного легче.

– Расскажи, что с голосом. Ты же не просто так позвонил.

Я молчу пару секунд, размышляя, стоит ли нагружать старика своими проблемами, а потом все же рассказываю ему про Миранду и мое сегодняшнее посещение клиники. Папа молча выслушивает мои излияния, а когда я заканчиваю, отвечает:

– Почему ты решил развестись?

– Я встретил девушку. Она мне нравится.

– Даже если бы не нравилась, я тебе уже говорил, что брак с Мирандой был ошибкой. Она хорошая девушка, но больная.

– Пап…

– Винсент, никому не нужно чертово показное благородство. Женщины хотят любви и заботы. Что ты можешь дать Минди, кроме своей неискренней опеки в силу обязательств? Просто представь себе: сегодня ее выпишут, ты заберешь ее в Вегас, по ночам будешь сбегать в свой клуб, а она будет сидеть дома и пережевывать ваше прошлое. Винс, между вами уже такая пропасть, которую не преодолеть. Вас связывает общая боль, кошмар, от которого даже у меня волосы до сих пор шевелятся на затылке. Оставшись вместе, вы будете как два мазохиста, потому что станете друг для друга живым напоминанием о трагедии. Вы будете пережевывать ее и перемалывать, боясь лишний раз сказать неправильное слово. Потом вы начнете избегать друг друга, Минди окончательно закроется в себе, и ее болезнь прогрессирует. В итоге ты все равно запрешь ее в старую клинику и будешь навещать по праздникам, ставя себе галочку в карму за то, что не бросил жену в трудную минуту. Но при этом ты будешь охренительно несчастлив, потому что благородство не позволит тебе создать новую семью со здоровой девушкой и быть счастливым. Потому что ты вбил в свою тупую башку, что должен страдать из-за случившегося всю оставшуюся жизнь. Я открою тебе страшную тайну, Винсент: никому на хрен не сдалось твое благородство и эти порывы. Если бы Минди была здорова, она бы уже давно свалила от тебя, потому что не нуждалась бы в том, кто о ней позаботится.

Отец затихает, и я слышу, как на заднем плане у него работает телевизор. Несмотря на то, что в пустыне дует ветер, свистит у каждого пригорка, я все же четко слышу новости, которые слушает отец.

– Ты круче Барни, – наконец выдаю я. У меня как будто огромная гора упала с плеч. Мне нужно было это оправдание своему, возможно, не совсем красивому поведению.

– Ты разговаривал с ним? – спрашивает отец.

– Да. Он, кажется, положил глаз на Минди.

– Придурок. Твой опыт его ничему не научил?

– Похоже, что нет.

– И что ты ему сказал по этому поводу?

– Примерно то же, что и ты сейчас. – Папа хмыкает. – Но он искренне верит, что она ему действительно нравится.

– Смотри, как удачно все складывается. Освободи девочку и передай ее в руки заботливого приятеля. А сам займись устройством своей жизни. Расскажи мне о новой девушке. Как ее зовут?

– Эли. Элисон, – произношу я, улыбаясь, а потом рассказываю папе о ней.

Мы с отцом редко откровенничаем, но он единственный человек в моей жизни, который тонко чувствует мое настроение. Он каким-то образом всегда находит нужные слова и произносит их, не стесняясь и и не пытаясь быть мягче. Его цинизм в некоторой степени передался и мне. Скажу честно, жить с этим чувством гораздо легче, потому что я могу трезво мыслить и извлекать для себя выгоду из любой ситуации. Единственное исключение во всем этом уравнении составляет Элисон. С ней я теряю голову. И это первый случай в моей жизни, когда я не хочу ничего менять.

– Ох, надо было тебе позволить тогда приютить того бездомного пса, Винс, – вздыхает папа. – Может, тогда бы ты удовлетворил желание спасать обездоленных и нашел бы себе девушку по статусу.

Мне не нравится, что он так говорит про Элисон.

– Миранда была по статусу.

– Но не по здоровью.

– Что с Элисон, по-твоему, не так?

– Она может оказаться охотницей за деньгами.

– Пап, это я ее преследовал, а не она меня.

– Ну и дурак, – просто отвечает отец.

– Ладно, па, мне пора.

– Не смей дуться на отца, ты уже слишком взрослый для этого, Винсент, – говорит он, как всегда улавливая мое настроение. – Ты все равно сделаешь так, как посчитаешь нужным. Но с моими словами ты хотя бы попытаешься взвесить все «за» и «против» прежде, чем бросаться в омут с головой.

– Поцелуй от меня маму.

– Непременно, сынок. Хорошего дня, – желает папа и отключается.

Я еще долго глазею на пустыню. Отец прав, я взвешиваю все через призму его слов. Но это ничего не меняет, потому что Элисон все еще остается для меня идеальной. И я должен как можно скорее добраться до нее, прижаться к ней и вдохнуть ее запах. Возможно, сегодня она позволит мне снова поцеловать ее или даже зайти немного дальше. Я так сильно хочу ее, что в глазах темнеет. Мне кажется, я скоро не выдержу и буду брать эту крепость штурмом.

Запрыгиваю на байк, выжимаю ручку газа и срываюсь с места, поднимая пыль. Перед глазами Эли, которая, я уверен, подарит мне чувство комфорта после непростого дня. А завтра я все расскажу ей про Минди. Обязательно расскажу.