Глава 26

— Андрей… — начала было я и замолчала. Покачала головой. — На самом деле — не легче. Я не хочу ни жаловаться, ни каяться, но…

Дурдом.

Поставьте меня перед аудиторией с сотней студентов, дайте в руки мел и указку и скажите, что время не ограничено, — и я буду болтать, пока не охрипну. А как объяснить, отчего мне не все равно, что станется с одним отдельно взятым губернатором, язык колом.

Что он Гекубе?

— Не получается, — призналась я.

Отец Павел молча кивнул, и стало понятно, что подсказывать мне он не будет.

Почему, пропади оно все пропадом, мне не все равно? Когда Андрей перестал быть просто губернатором, мужем прежней Анны? Он ведь не изменился. Все тот же жесткий, подозрительный, затянутый в правила, точно в корсет, человек.

И все же — живой. И я — кажется, стала живой.

В моей прежней жизни я давно научилась обходиться без этой, женской части себя. Не потому, что была выше плотских слабостей, боже упаси. И не потому, что мне нравилось изображать железную кафедральную табуретку с ученой степенью. Просто в какой-то момент выяснилось: подпустишь кого-нибудь ближе, покажешь мягкое подбрюшье, и туда обязательно ударят.

В конце концов я поступила с этой частью разумно: заперла, подписала «не кантовать» и поставила в темный угол. Работа, кафедра, пациенты, дежурства, статьи, чужие беременности, чужие роды, чужие дети — всего этого хватало, чтобы не проверять, осталось ли там что-нибудь.

А теперь эта дрянь подала признаки жизни.

После вальса, где рука мужа держала меня будто экзоскелет и можно было на несколько минут перестать собирать себя из упрямства. После вчерашней ночи.

Только слов по-прежнему не находилось.

Я молчала так долго, что в другой компании это сочли бы дурным воспитанием. Отец Павел, кажется, считал это частью нормальной беседы и по-прежнему не торопился мне помогать. Очень по-христиански. Оставить человека один на один с правдой и смотреть, выплывет или начнет пускать пузыри.

— Я боюсь, — сказала я наконец. — За него. Между нами — пепелище. Он не верит мне и… — Я усмехнулась. — Звучит, как будто я пришла жаловаться на мужа.

— А на самом деле?

— А на самом деле ему впору жаловаться на меня. — Я подняла взгляд. — Нет, посыпать голову пеплом я тоже не собираюсь. Это ничего не изменит. Просто… Моя болезнь изменила меня. Вы это заметили. Андрей, разумеется, тоже это заметил…

— Вы начали говорить о муже. И свернули на себя.

— Муж и жена — одна сат… Простите, отче.

Он смерил меня задумчивым взглядом.

— Посему оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей и будут два одною плотью, — медленно процитировал он.

Я с усмешкой покачала головой. Отец Павел кивнул.

— Вы правы. Не всякий венчанный брак становится тем, чем должен быть. Зачастую людей держит рядом закон, обычай, долг, но не сердце.

— И слава богу, — вырвалось у меня.

— Слава богу? — так же медленно спросил он. И снова замолчал.

Почему под внимательным взглядом этого человека мне все время хочется оправдываться? Как на допросе, честное слово. Не хватает только лампы в глаза — и подмахну чистосердечное.

— Во время венчания ни он, ни я не обещали любить вечно. Только высказали искреннее, непринужденное и твердое намерение быть супругом. Очень разумная формулировка, между прочим. Никакой тебе любви до гроба, только намерение. Намерение я, пожалуй, еще наскребу.

— И вы пытаетесь?

Вот ведь умеет он задать вопрос так, что ответ «нет» выглядит мерзостью, а «да» — признанием вины. И поэтому я промолчала. Только в этот раз отец Павел долго молчать мне не дал.

— Тогда отчего вы за него боитесь?

— Потому что каменная стена не умеет просить о помощи. Она просто однажды рушится. Потому что я не умею утешать. Не знаю, как сказать мужчине, потерявшему не только сына, но и жену — что и это пройдет.

— А вы хотите утешить?

— Я не умею.

— Нужные слова есть в любом молитвеннике, Анна Викторовна, выучить недолго. Только дело не в словах. Рядом с бедой нужен тот, кто не отвернется и не сделает вид, будто сердце тут ни при чем. Готовы ли вы на это — вопрос, на который вы не ответили.

— Да чего вы от меня хотите! — взорвалась я. — Чтобы я сказала, что мне не все равно? Да, мне не все равно! Довольны?

— Иногда сердце приходит позже долга, а иной раз не приходит вовсе. Но раз уж пришло — не надо притворяться, будто это лишь простуда, которую можно перетерпеть.

— Не всякую простуду можно перетерпеть. И вообще, лучше бы вовсе не простужаться.

Он покачал головой, но комментировать не стал. Мы снова надолго замолчали.

— Вы хотели поговорить о себе, — напомнил отец Павел.

— Хотела. Но не могу сообразить, что сказать так, чтобы это не звучало ни безумием, ни богохульством, ни как проявление гордыни.

— Что, побывав на пороге того света, вы вернулись другой? Это заметил, кажется, каждый, кто имел возможность знать вас раньше.

— Я не могу это объяснить.

В самом деле не могу. Научного объяснения тому что случилось нет, а чудо — слишком громкое слово, которое пугает меня саму.

— Савл вышел из Иерусалима одним человеком, а пришел в Дамаск другим. — Он улыбнулся в бороду. — Я не предлагаю вам примерить на себя апостольскую меру, лишь задуматься о возможности перемены. Неисповедимы пути Господни, и, если он попустил, чтобы Анна Викторовна Дубровская после выздоровления цитировала ученых мужей и заказывала в Петербурге хирургические инструменты…

— Вы и это знаете! — вырвалось у меня.

— Полагаете, Краузе ни с кем не поделился своим изумлением? — приподнял бровь он.

Действительно, что это я. Губернаторша выписывает из Петербурга скальпель, непременно цельностальной, без накладок. Удивительно, что крестный ход для изгнания меня не снарядили.

Отец Павел снова стал серьезным.

— Если судить по плодам — а иначе я и прежде судить не решался, — дерево, на котором выросла тревога за мужа и забота о больных сиротах, нечистый не сажал.

Вот так вот. Я ехала сюда выторговывать оправдание: попытаться всучить батюшке идею собственной богоугодности и увести разговор подальше от костра. Старалась подобрать правильные слова, которые бы заставили его мне поверить. Получалось так себе, если уж на то пошло — поди докажи, что я знаю то, что знаю, и что это не бред сумасшедшего. А меня все это время преспокойно судили по плодам.

Прежнюю Анну он мерил той же мерой. И ее та мера, кажется, не пощадила.

Выходит, мне только что вручили индульгенцию на любые странности, намертво привязав к ней тяжеленную гирю ответственности. Раз уж плоды показались добрыми — изволь соответствовать и далее.

В прежней жизни дерево моей профессиональной деятельности давало отчеты, публикации, защиты диссертаций, благодарные письма и периодические жалобы на то, что врач недостаточно ласково улыбалась в процессе спасения жизни. Очень понятная ботаника. А здесь, видите ли, тревога за мужа и больные дети. Как обычно, ассортимент плодов судьба с потребителем не согласовывает. Но куда деваться, теперь будем растить и это древо.

Я поклонилась, принимая благословение, попрощалась с Евдокией Степановной и вышла к саням.

— В приют, — велела я Федору.

На третий день болезни дети, запертые в палатах, закономерно перешли в агрегатное состояние «дайте пожрать, а потом мы разнесем этот дом по кирпичику». Как врач я была абсолютно счастлива: угроза миновала, дети шли на поправку, новых тяжелых и даже вообще новых больных не появилось. Николка сидел на кровати и восторженно вертел головой, наблюдая, как мальчики постарше дерутся подушками. Как временно исполняющая обязанности начальника этого дурдома я полусерьезно задумалась выдать дядьке Луке Семеновичу ремень — исключительно в целях поддержания общественного порядка. Не выдала, конечно: боль, страх и стыд еще никого не сделали лучше. Ограничилась тем, что велела держать карантин еще три дня.

Слава богу, отпаивать детей и стоять над горшками было больше не нужно. Зато нужно было стоять во дворе приюта, который к середине дня начал напоминать Нижегородскую ярмарку в миниатюре. Вот что значит дать женщине боевую задачу и разрешить легально выкручивать руки местным бизнесменам.

Сиволапов после беседы с матушкой Покровской решил не рисковать вечной жизнью ради пары лишних рублей и дрова прислал отборные. Когда я приехала, пятеро мальчишек укладывали их ровной поленницей под надзором сторожа. Девчонки же разбирали груду соломы и несли в дом — чтобы не оставлять ее сыреть на улице. Старую солому из тюфяков можно будет наконец-то сжечь, а выстиранные и прокипяченные чехлы набить свежей.

Потом во двор вползли сани, заполненные мешками с мукой, крупами и сухарями. Потом принесли три ящика мыла и несколько рулонов холста.

А на заднем дворе красовались огромные бочки. Одна новая, светлая, еще пахнущая свежим деревом. Другая подержанная, но крепкая. Рядом лежали мешки с песком, кучка камня, рогожа и несколько корзин, содержимое которых на расстоянии выглядело как строительный кошмар, а вблизи, вероятно, должно было стать английским фильтром.

Значит, надо распорядиться: камни промыть, песок просеять и так далее. Чем я и занялась. В смысле — руководством. Когда я уезжала, на лавке в углу кухни стоял почти готовый фильтр. Нужно было только слить из него первые несколько партий воды, пока она не станет прозрачной. Но с этим справятся и без меня.

Вернувшись домой, я велела подать себе чаю и решительно придвинула тринадцатый том Свода законов. Сегодня буквы уже не казались такими враждебными. Я вгрызалась в канцелярский язык, делая выписки и рисуя стрелочки на полях черновиков. И чем глубже я копала уставы Приказа общественного призрения, тем яснее видела юридическую лазейку. Узкую, но все же лазейку. Которую мне придется согласовать с губернатором.

Увлекшись, я не услышала шагов за дверью. Подпрыгнула от стука. На пороге моего будуара стоял Андрей. В вицмундире, застегнутом на все пуговицы, еще не переодевшийся после присутствия.

— Я пришел извиниться, — сказал он, и было заметно, что эти слова даются ему не так легко. — Я был неправ.