Глава 11

Письмо от отца Илариона пришло на следующий день после счета Краузе.

Почерк у священника оказался мелкий, аккуратный, совсем не похожий на размашистые завитушки Прохора Ильича. Строчки шли ровно, будто отец Иларион не писал от руки, а печатал на пишущей машинке. Я разложила рядом отчеты приказчика, подтянула к себе чистый лист для заметок и свой альбом-ежедневник, исписанный уже за половину, и начала читать.

'Милостивая государыня Анна Викторовна!

Прежде всего благодарю Господа за дарованное вам исцеление и молюсь, дабы Он и впредь укреплял ваши телесные и душевные силы'.

Спасибо тебе, отче Иларион. Твои молитвы до адресата, судя по всему, дошли.

А вот доходы от моего имения до меня — не очень.

«Письмо ваше получил и поспешаю ответить на вопросы, коими вы изволили озаботиться».

Итак. Чем я тогда изволила озаботиться? Я сунула нос в последний отчет Прохора Ильича.

«Многими бедствиями и несчастными случаями было сие селение в минувшем году посещаемо…»

И я, помнится, писала батюшке, что если нужен отдельный молебен, то я пожертвую церкви сколько необходимо.

«Господь был милостив к жителям деревни Сосновки. Особенных бедствий, каких не случалось бы в прочих селениях нашего прихода, в минувшем году не произошло, а потому неотложной нужды в просительном молебне, по моему разумению, нет. Перед началом весеннего сева можно отслужить обычный молебен о благословении предстоящих трудов и ниспослании доброго урожая, как делалось и прежде».

Значит, Господь деревню не проклинал. Это уже неплохо. Правда, оставался Прохор Ильич, но от него просительный молебен вряд ли поможет. Здесь понадобятся средства более земные.

«За минувший год в Сосновке крещены пять младенцев»…

Пять младенцев на шесть дворов.

Впрочем, ничего невозможного. Крестьянский двор — не папа, мама, ребенок и котик. Под одной крышей могли жить старики, несколько женатых сыновей со снохами, незамужние дочери и целый выводок детей.

«Сын у Ивана Федотова, дочь у Семена Лукина»…

От перечня имен зарябило в глазах. Я начала выписывать их.

«…сын у старшего сына сельского старосты Алексея Михайлова, дочь у его младшего сына и сын у Петра Савельева. Все дети, слава Богу, ныне живы».

Я подчеркнула имена отцов. На отдельном листе начала рисовать нечто вроде генеалогического древа, которое быстро стало похоже на схему преступной группировки.

«Скончались престарелая Марфа Еремеевна и трехлетняя дочь вдовы Дарьи. Марфа Еремеевна давно была слаба и отошла тихо, причастившись Святых Тайн. Дитя же Дарьи занемогло горячкою и умерло в три дня. Других смертей в деревне не было».

Две смерти. Одна — в глубокой старости, другая — какая-то острая инфекция. Для деревни год даже благополучный. Насколько вообще можно назвать благополучным год, в котором умер трехлетний ребенок.

Я задержалась взглядом на имени вдовы Дарьи. В крестьянском хозяйстве, где много тяжелой физической работы без мужа жить действительно сложно. Здесь нужда могла быть настоящей, а не нарисованной приказчиком для списания очередного недополученного рубля. Я отметила себе имя.

'В нашем приходе венчаны две пары. Петр Савельев взял жену из Заболотья и осенью поставил отдельную избу близ старого оврага. Иван Федотов остался жить при отце, однако хозяйство ведет особо и имеет собственную лошадь. Кроме того, Егор, старший сын Савелия Еремеева, возвратился с заработков из Петербурга с женой и поселился в избе покойного деда, прежде пустовавшей.

Таким образом, жилых дворов в Сосновке ныне десять'.

Я перечитала последнюю строчку. Потом еще раз.

Десять.

Подтянула отчет Прохора Ильича. Нашла начало: «В состоящей из шести дворов деревне Сосновке…»

Шесть.

Посмотрела в письмо. Десять.

Это вам не надои, которые могли различаться в зависимости от корма, времени после отела и умения доярки. Не урожайность, в которой я пока разбиралась примерно как корова в акушерстве.

Петр поставил отдельную избу только осенью, допустим. Егор вернулся из Петербурга — тоже, возможно, недавно. Но даже если Прохор Ильич писал отчет до этих событий, оставалось восемь.

Я перелистала предыдущие бумаги.

Шесть дворов.

И за год до того — шесть.

Прохор Ильич даже не трудился менять цифру. Зачем? За все время его службы ни родители Анны, ни она сама, ни тем более ее супруг ни разу не приехали в Сосновку. Можно было написать хоть «четыре двора» и сообщить, что остальные провалились под землю вместе с коровами.

Я аккуратно вывела: «Фактически десять жилых дворов. В отчетах — шесть».

Подумала и добавила: «С какого времени?»

На этот вопрос отец Иларион не отвечал, потому что я его не задавала. Я просила рассказать, кто женился, кто родился, не отделился ли кто своим хозяйством. Священник добросовестно рассказал. А вот выводы из его рассказа были моей заботой.

'Вы спрашивали, не преследуют ли деревню несчастья и не требуется ли кому помощи по случаю пожара, падежа скота или болезни.

У Ефима Лукина в начале прошлого лета действительно пала корова, однако мир сложился ему на телку, и к зиме нужда его несколько поправилась'.

Я нашла нужное место в отчете: «Крестьянин Ефим Лукин оброка не внес по причине падежа единственной коровы, отчего семейство его пришло в крайнее разорение».

Корова действительно пала. Телка, на которую сложился мир, в отчет не поместилась. Видимо, по причине большого объема уже описанных бедствий.

«У Савелия Еремеева загорелась баня, а от нее занялась кладовая, но жилую избу Господь сохранил. Соседи помогли ему лесом и работою, так что до холодов все необходимое было восстановлено».

Я снова заглянула в документы приказчика.

«Крестьянин Савелий Еремеев оброка не внес, поскольку по неосторожности своей, будучи во хмелю, лишился от пожара избы и большей части имущества».

Я невольно восхитилась.

Изба уцелела. Кладовую восстановили. Но в отчете человек остался без крова и имущества. Впрочем, про пьянство Прохор Ильич мог и не соврать. Очень удобно добавить подробность, которую никто не станет проверять, зато пострадавший сразу сам выглядит виноватым.

Метод начинал проясняться. Врать от души приказчик не рисковал. Он брал реальное происшествие, раздувал его до размеров библейской казни, а затем прятал внутри деньги. Корова пала — семейство разорено. Баня сгорела — избы нет.

Человек заболел…

Я продолжила читать.

«Семен Лукин прошлым летом был наказан на господском дворе батогами. После наказания он долго лежал и несколько дней был так слаб, что домашние опасались за его жизнь. Потом Семен поднялся, однако прежней силы не имел и тяжелой работы до зимы исполнять не мог. Братья помогали его семье по хозяйству. По этой причине сейчас семья Семена живет скуднее прочих, хотя жена Семена трудолюбива и дом содержит исправно».

Я похолодела.

Снова прочла абзац. Медленно, по одному слову.

«Наказан на господском дворе батогами».

Вернулась к отчету Прохора.

«Крестьянин Семен Лукин оброка не внес, понеже в страдную пору упал с воза, сильно расшиб голову и полмесяца пребывал без памяти».

Никакого воза не было. Как и разбитой головы. Мужика избили батогами так, что семья несколько дней ждала его смерти.

На господском дворе.

На моем дворе.

Наверняка по распоряжению Прохора Ильича. С моего молчаливого дозволения — потому что два года Анна Дубровская, как и ее родители до того, получала отчеты и не интересовалась ничем, кроме собственных платьев и балов.

Я положила письмо на стол. Пальцы дрожали — не сильно, едва заметно, но перо сейчас лучше не брать.

Батоги — это не шуточки. Тяжелая палка толщиной в палец. Несколько десятков ударов могли превратить спину и ягодицы в сплошную рану, вызвать повреждение мышц, почек, заражение крови. Убить не сразу — через несколько дней. Домашние не зря ждали, что Семен умрет.

За что его наказали? За недоимку? За неповиновение? За попытку пожаловаться? За то, что отказался отдать Прохору последнее?

Приказчик не сообщил. Отец Иларион тоже: я не спрашивала.

Зато Прохор Ильич списал последствия собственного наказания на несчастный случай. Сам вывел работника из строя в страду, сам записал невнесенный оброк в убытки хозяйки и, скорее всего, сам же взыскал недостающее с остальных.

Разбираться придется отдельно.

«Наибольшей помощи, по моему разумению, требует вдова Дарья. При ней двое малолетних детей, а хозяйство после смерти мужа держится лишь ее трудами и помощью соседей. Холст и теплая одежда детям облегчили бы нынешнюю нужду. Если же вы пожелали бы дать семейству средство кормиться впредь, более всего пригодилась бы корова».

Корова.

Не мешок муки, которого хватит на месяц, не несколько рублей, которые исчезнут неизвестно куда. Корова будет давать молоко, телят, навоз для огорода. Если, конечно, Прохор Ильич не придумает, за какой долг ее отобрать.

Я записала: «Дарье — холст, одежду детям. Корова. Передать не через приказчика».

Отец Иларион или кто-то из церковных сможет проследить, чтобы помощь дошла до вдовы. Унижать Дарью барским подарком при всей деревне не нужно. Но и отдавать корову Прохору со словами «передайте нуждающейся» я не собиралась. Еще окажется, что животное по пути внезапно сдохло от неустановленной причины.

«Впрочем, и прочие жители Сосновки живут ныне небогато. После осеннего расчета с господским двором многие жаловались, что у них почти не осталось ни хлеба на продажу, ни денег на приобретение необходимого. Несколько хозяев отказались от обычного приношения к храмовому празднику, чего прежде за ними не водилось. Причины сего мне в точности неизвестны, ибо в хозяйственные расчеты господского двора я не вхожу».

Конечно, не входит.

И ничего не утверждает. Только сообщает: до осеннего расчета люди как-то жили. После расчета остались без хлеба и денег.

Я посмотрела на перечень недоимок: почти никто не внес оброк полностью.

То есть барский двор рассчитывался с крестьянами так сурово, что у них не оставалось денег. Однако в кассу барыни эти деньги тоже не попадали. Финансовое чудо, достойное отдельного молебна.

Так же, как три литра молока с коровы в сутки и шесть яиц от курицы за месяц.

Да, крестьяне могли жаловаться на любой расчет просто потому, что никто не любит расставаться с деньгами. Отец Иларион мог не знать всех обстоятельств. Оброк действительно мог быть не внесен.

Только вместе картина складывалась уж очень выразительная.

Я записала: «После расчета люди остаются без хлеба. Проверить размер и порядок сборов».

«Что касается полей, то озимая рожь стояла ровно, овес уродился не хуже, чем в Заболотье и соседних деревнях. Барские поля, мимо которых мне случалось проезжать, также выглядели благополучно. Дожди шли в обычное время и не чаще, нежели в иные годы. Говорили лишь, что в низких местах часть покосов пришлось убирать сырой, отчего сено местами попортилось, но общей беды от дождей в нашем приходе не было».

Я уже знала, что общей беды не было.

Подшивки газет, которые прислал когда-то Степан, пришлось читать несколько вечеров подряд. Петербургская погода не отличалась особой любезностью: дожди случались, солнце тоже; однако ничего выдающегося. Ни затяжных ливней, ни наводнения, ни массовой гибели урожая.

Теперь сведения метеорологической обсерватории подтверждал человек, который жил в нескольких верстах от Сосновки и видел поля собственными глазами.

«Скот при господском дворе, сколько мне доводилось видеть, содержится исправно. К Рождеству Прохор Ильич присылал к храму воз сена и коровье масло для трапезы причта, за что ему была принесена благодарность».

Сено, значит, было. И масло было. Столько, что Прохор Ильич мог отправить в приход воз сена и масло для причта.

Я снова посмотрела в отчет: «По причине продолжительных дождей сено почти все сопрело, посему для содержания господского скота пришлось докупать оное у соседних владельцев».

Потом нашла другую строчку: «От пяти коров за месяц август собрано масла сбитого — один пуд и два фунта».

Даже Господь получил с Сосновки больше дохода, чем ее помещица.

Возможно, Прохор отправил сено и масло от моего имени и внес стоимость в расходы. Я начала просматривать счета.

«Отцу Илариону на нужды храма и свечи от лица барыни — двенадцать рублей».

Ни сена, ни масла.

Впрочем, двенадцать рублей тоже могли не дойти. Нужно будет спросить отца Илариона, какие именно пожертвования он получил за прошлый год. Не сейчас, чтобы не превращать священника в ревизора. Просто поблагодарить за письмо, послать помощь Дарье и Семену и между прочим уточнить, что передавалось храму от моего имени.

«Вы изволили также спросить о нуждах церкви. Ограда с северной стороны требует починки, а к осени желательно будет поправить кровлю над папертью. Однако работы эти могут подождать до лета. Нужда вдовы Дарьи и семейства Семена Лукина представляется мне более безотлагательною».

Вот за это отец Иларион мне окончательно понравился.

Мог попросить денег на крышу, ограду, новые облачения или колокол. Вместо этого написал: храм подождет, сперва помогите людям.

Я добавила к заметкам: «Ограда. Кровля над папертью. Осмотреть летом».

«Благодарю вас, милостивая государыня, за память о людях, вверенных вашему попечению. Они давно не имели счастья видеть свою помещицу и будут весьма ободрены известием, что вы о них помните».

Вежливо. По-священнически мягко. Однако ткнул меня носом — и совершенно справедливо. Не имели счастья видеть помещицу. Потому приказчик и мог не считать четыре двора из десяти, избивать мужика батогами до полусмерти, выжимать крестьян досуха и отправлять барыне рассказы о курах, несущихся раз в неделю.

'Призывая на вас Божие благословение, пребываю с должным почтением,

смиренный священник Михаило-Архангельской церкви

села Заболотья

Иларион'.

Я сложила письмо, но в конверт убирать не стала.

Крестьяне без денег после расчета и помещица без дохода после хозяйственного года.

Прохор Ильич крал не только у меня. Если отец Иларион правильно видел положение — приказчик драл три шкуры с мужиков, четвертую с господского хозяйства, а потом объяснял каждой стороне, что все забрала другая.

Первым порывом было написать: уволен к известной матери. Опечатать контору. Книги передать…

Кому?

До начала весенних работ оставалось совсем немного. Другого приказчика у меня не было. Человека, который знал хозяйство, поля, людей и запасы, тоже. Если сейчас выгнать Прохора, он успеет уничтожить бумаги, спрятать остатки зерна, продать скот и напоследок сорвать посевную. А потом будет рассказывать, что молодая барыня сама погубила имение неразумными распоряжениями.

Я перенесла свои записи в ежедневник и взяла чистый лист.

Нет. Прохор Ильич пока останется на месте.

Но теперь ему придется подробно и письменно сообщить, сколько в Сосновке дворов и жителей, сколько зерна лежит в амбарах, сколько скота стоит на господском дворе и чем именно он собирается засевать поля. С указанием имен, количества и сроков.

Врать он, разумеется, продолжит. Пока Прохор надеялся сохранить место, ему было выгоднее подправлять цифры, чем уничтожать хозяйство окончательно.

Зато чем больше он будет врать, тем быстрее сам запутается в собственном вранье. А когда просохнут дороги, я приеду и пересчитаю дворы, коров и стога.