Глава 10

Счет от Краузе принесли вечером. Еще немного — и мальчишку бы не пустили: господа отдыхать изволят, все дела завтра.

Я развернула лист у свечи. Буквы русские, но аккуратность — немецкая. Позиции пронумерованы, цена, сумма, как в нормальной товарной накладной, только что от руки, а не на принтере. В верхнем углу ровным почерком написано «копия».

Раз копия, значит, есть и оригинал. И вряд ли их доставляли отдельно. Значит, оригинал сейчас в руках у человека, который будет оплачивать счета.

Андрей давно вернулся из присутствия, но в этом доме у супругов не было принято выходить к другому, когда тот возвращается в дом из города, или расспрашивать, как прошел день. Кто-то, наверное, назвал бы это свободой. Кто-то — что это не семья, а соседи. Я не знала, как правильно.

Я перечитала список. Шприц по особой конструкции на десять миллилитров. Шприц по особой конструкции на двадцать. Иглы с мандренами…

Для аптекаря — необычный заказ, на необычности которого можно заработать — но и предоплату потребовать обязательно, потому что, если заказчик откажется, покупателей не найти. Для обывателя — причуды барыни. Корову бы ей, да порося, да детишек семерых по лавкам — глядишь, и перестала бы с жиру беситься.

Для инженера…

О чем подумает инженер, я догадывалась. И это пугало.

Вот только оставаться и ждать означало уподобляться человеку, который полгода держит у себя направление на биопсию, как будто, пока реальное положение вещей не получило название, его не существует.

Я взяла счет и пошла к Андрею.

Мы столкнулись в галерее. В руках у него была точно такая же бумага, а лицо не предвещало ничего хорошего.

— В кабинет, — бросил он вместо приветствия.

Повел рукой, будто хотел подхватить меня под локоть, чтобы я не сбежала. Но все же не ухватил — изобразил обычный вежливый жест: «После вас». Распахнул передо мной дверь кабинета. Я опустилась на стул, где сидела уже не один раз. Андрей устроился за своим столом. Сбоку стоял раскрытый бархатный футляр.

— Ты обещала рассказывать мне обо всем прежде, чем последствия войдут в мой кабинет, — начал он.

— Последствий пока…

Он покачал головой, и я осеклась, опустив взгляд на копию счета в своих руках.

— Думаешь, Краузе будет болтать?

— Болтливый аптекарь лишится покупателей, и он это знает. Однако дело не в нем. Дело в том, что с твоей подачи я должен действовать вслепую.

— Можешь не действовать.

— Недеяние — тоже выбор, разве не ты говорила об этом не так давно? И, раз уж ты поставила меня перед ним, я бы хотел понимать, из чего выбираю.

Я молчала. Долго. Смешно: я давно привыкла к проверкам и знала, как разговаривать с проверяющими, не нарываясь, но и не позволяя вытирать об себя ноги. А сейчас — слова просто не шли на ум. И Андрей помогать мне не собирался. Я молчала — и он молчал.

— Я не знаю, что сказать, — призналась я наконец.

Не говорить же, в самом деле, что я задумала безумие и надеюсь, что меня остановят, пока не поздно?

— И я не знаю, хочу ли я, чтобы ты оплатил этот счет или просто посадил меня под домашний арест.

Теперь он замолчал надолго.

— Ты хочешь, чтобы я тебя остановил?

— Я не знаю.

— Тогда расскажи, что ты собираешься делать.

Кажется, ответ «попытаться заняться незаконной медицинской деятельностью, каковую попытку все здравомыслящие люди этого времени пресекут немедленно» был верным по смыслу, но неполным. Я развернула счет. Набрала в грудь воздуха, собираясь с духом.

— На позднем сроке беременности бывают судороги, вызванные состоянием, способным убить и мать, и ребенка. Сульфат магния, введенный в растворе в мышцу или вену, может остановить их и предупредить новые. Усовершенствования шприцев, которые я заказала, помогают точно отмерять раствор. Стекло нужно для того, чтобы вовремя увидеть и удалить из шприца воздух. Если он попадет в вену, может закупорить сосуд и нарушить ток крови. Кишечная струна — рассасывающийся шовный материал… В смысле, ее можно оставить в глубоких тканях и не удалять, как шелк. Она сама исчезнет к тому времени, как сформируется плотный рубец.

Вот сейчас он точно запрет меня в комнату с мягкими стенами.

Андрей снова надолго замолчал. Зачем-то посмотрел на футляр, стоящий на краю стола. Перевел взгляд на меня.

— Анна, на которой я женился, действительно умерла?

— Да.

Он медленно прикрыл глаза. Неровно вздохнул.

— Значит, я все понял правильно.

Я не ответила.

— Когда ты очнулась, ее уже не было?

— Не было.

Он кивнул, кажется, сам себе.

А ведь у него даже могилы нет, куда можно было бы прийти. Постоять, помянуть, на Радоницу оставить какую-нибудь снедь…

Я ждала, что он спросит, кто я. Откуда взялась и как оказалась здесь.

Андрей провел ладонями по лицу снизу вверх, будто стирая с него всякое выражение, и передо мной снова сидел губернатор.

— Теперь о том, что собираешься делать ты.

Не спросил. Потому что прежде пришлось бы выяснить, отчего умерла та Анна. И кто привел к ее постели лучшего врача губернии.

— Пока — ничего, — ответила я. — Пока я собираюсь наблюдать.

— Анна, собираясь «наблюдать», не заказывают диковинные инструменты. Почему ты уверена, что права именно ты, а не Григорий Иванович?

— Если он окажется прав, я готова месяц каждый день ходить к заутрене и благодарить Господа за благополучное разрешение от бремени…

— Светланы Сергеевны, — закончил он за меня.

Я кивнула.

— Но, если окажусь права я, будет поздно думать о том, что можно было бы сделать, но не сделано, потому что под руками нет ничего нужного.

— Ты не ответила на мой вопрос.

— Потому что я не уверена в том, что я права. Отеки сами по себе — слабый признак. Хотя то, что у матери Светланы, по словам ее тетки, они тоже были, может говорить о семейной предрасположенности

Господи, что я несу! В смысле, несла-то я правильные вещи, но по местным меркам это сущий бред.

— Я не могу проверить белок в моче, потому что я не ее лечащий врач. И я не могу измерить артериальное давление, чтобы подтвердить, что оно повышено.

— Артериальное давление? — переспросил Андрей.

— Гидравлическое давление крови на стенки сосудов.

Он моргнул.

— И что изменилось бы, имей ты возможность его измерить?

Ну и, спрашивается, как объяснить ему про эндотелиальную дисфункцию и плацентарную недостаточность?

— Человеческое тело — сложная гидравлическая машина. Главный насос — сердце, магистрали — сосуды. Когда жидкость течет под давлением, которое трубы способны выдержать, все в порядке. Когда давление слишком велико, трубу может прорвать. Если такое случается в мозгу, происходит апоплексический удар.

Он подобрался.

— Как это связано с беременностью?

— Представь, что в эту систему временно встраивают еще один узел. Он нужен, чтобы питать ребенка. Обычно он соединяется с сосудами матери правильно. Но иногда соединение получается несовершенным, и этот узел начинает выделять в кровь вещества, от которых сосуды по всему телу сжимаются.

— Просвет труб становится уже, но насос продолжает гнать прежний объем жидкости? — уточнил он.

— Да. Давление растет. Но этим дело не ограничивается. Стенки сосудов повреждаются и начинают пропускать воду в окружающие ткани.

— Отсюда отеки?

— Отчасти. В систему еще встроены фильтры — почки. Они выводят из крови ненужное, но удерживают то, что должно в ней оставаться. При таком состоянии их сосуды тоже повреждаются, и фильтры начинают пропускать белок.

— Поэтому ты говорила о белке в моче.

Я кивнула.

— В норме его там почти не должно быть. А в крови белка становится меньше. Он помогает удерживать воду внутри сосудов за счет особой разновидности осмотического давления.

— Белок — коллоид, — задумчиво произнес Андрей. — И если его становится меньше, равновесие меняется.

— Именно. С одной стороны, поврежденные сосуды пропускают жидкость наружу. С другой — кровь хуже удерживает ее внутри. Поэтому вода скапливается в тканях. Лицо, руки, ноги отекают.

— Но отеки могли быть просто следствием дороги.

— Могли.

Андрей помедлил, явно переваривая информацию.

— Продолжай. Ты говорила о судорогах.

— Жидкость может накапливаться не только в ногах. Если страдает мозг, его ткань тоже отекает. Кроме того, при высоком давлении нарушается способность мозговых сосудов регулировать ток крови.

— Предохранительные клапаны перестают работать.

— Примерно так. Главный управляющий механизм оказывается одновременно залит водой и перегружен. Нервные клетки начинают посылать беспорядочные сигналы. Возникают судороги. Потом женщина может потерять сознание, перестать дышать, получить кровоизлияние в мозг.

Андрей посмотрел на счет.

— А английская соль исправляет поврежденный узел?

— Нет.

— Сосуды?

— Немного.

— Почки?

— Тоже нет.

— Тогда что она делает?

— Снижает возбудимость нервной системы. Может остановить судороги и предупредить следующие. Немного расширяет сосуды. Дает время.

— Для чего?

Вот до этого вопроса я доходить не хотела.

— Чтобы закончить беременность. Пока в теле остается плацента, причина болезни никуда не исчезнет.

Андрей встал из-за стола. Замер у окна, сцепив руки за спиной.

— Складно, — сказал он, не оборачиваясь. — Насос, трубы, фильтры. Я инженер и узнаю в твоих словах свой мир.

Он развернулся ко мне.

— И именно это меня и настораживает.

— Что поделать, если Господь создал мир единым и законы физики работают в человеческом теле точно так же, как в паровом двигателе.

Он усмехнулся.

— Или ты стараешься объяснить так, чтобы я поверил.

— Чтобы ты понял. — Поколебавшись, я все же признала: — И чтобы поверил тоже. Но мое объяснение от этого желания не становится ложным.

— Возможно. Но и не доказывает, что Светлана Сергеевна больна.

— Я хотела бы в этом ошибиться.

— Однако ты действуешь так, будто уже уверена, и ждешь, что тебя позовут к больной.

— Когда я буду уверена, заказывать инструменты будет поздно. А к больной меня вовсе никто не позовет.

— Но ты их заказываешь.

— Так мне будет спокойнее.

— А мне? — криво улыбнулся он.

Ответить было нечего.

— Что из твоих предположений можно проверить именно сейчас?

— Белок в моче.

— Григорий Иванович умеет это делать?

Я покопалась в памяти. Джон Левер сообщил, что обнаружил белок в моче у девяти из десяти обследованных женщин с родильными судорогами. И было это в тысяча восемьсот сорок третьем.

— Должен уметь. Нагреть мочу с кислотой несложно.

— Тогда начнем с того, что я подумаю, как подтолкнуть его к этому. — Он помолчал. — И оплачу счет Краузе. Инструменты можно оставить в футляре, а изготовить их после начала судорог нельзя, и стоят они дешевле, чем раскаяние. Но, Анна… Я не смогу встать между тобой и последствиями.

— Я понимаю.

— И решать, что делать, должна сама Светлана Сергеевна.

Я невесело усмехнулась.

— Как ты себе это представляешь? Прийти к беременной женщине и сказать — у вас может быть смертельно опасная болезнь, которую лучший врач губернии, — при этих словах по лицу Андрея промелькнула тень, — не видит. Я хочу, если у вас начнутся судороги, ввести вам в тело через иглу английскую соль, после чего беременность придется завершить.

— Швы внутри тела, — размеренно произнес он. Помедлил, но все же спросил: — Ты в самом деле умеешь это делать?

— Я знаю, как извлечь ребенка, ушить матку и чтобы женщина после этого осталась жива. Но без обезболивания, без помощника и…

Андрей побледнел. В военном госпитале он тоже бывал и знал, как выглядит это «без обезболивания». Только в госпитале были раненые мужчины, а не беременная женщина.

— И ты к этому готова?

— Нет. Я хочу, чтобы Светлана Сергеевна благополучно родила, а я осталась дурой, накупившей ненужного железа и стекла. Но если у нее пойдут судороги, а рядом буду только я — я не смогу стоять и смотреть. Я так не умею.

Андрей вынул у меня из рук счет — я не стала сопротивляться. Вернулся за стол, подчеркнуто аккуратно сложил копию со своим оригиналом.

— А я не умею обещать, что позволю это безумие.

— Я и не прошу.

— Но и что остановлю его, обещать не могу. Сначала проверим то, что можно проверить. И моли бога о том, чтобы все, что ты заказала, осталось лежать в футляре. Уж я-то точно буду его об этом молить.