Глава 12

Записку Корсакову с просьбой принять меня по делу попечительского комитета я отправила накануне. Ответ вернулся быстро: его сиятельство будет иметь удовольствие побеседовать с милостивой государыней Анной Викторовной в Дворянском собрании завтра в два часа пополудни. С собой я позвала Белозерову: одна голова хорошо, а две — лучше.

Софья Андреевна, приехав, сразу же предупредила, что сможет помочь мне только с началом разговора. В этот день к ней должен был приехать приказчик из имения, и надолго задерживаться она не могла. Ее человек ехал с оказией и возвращался с ней же, не успеет — придется ей самой устраивать его обратную дорогу и оплачивать почтовых. Спорить я не стала. В конце концов, приказчики окрестных помещиц не обязаны подстраиваться под благотворительные инициативы губернаторши. К тому же я надеялась, что разговор выйдет коротким: не будет же, в самом деле, Алексей Дмитриевич обсуждать каждый стул и каждую свечу. Мне нужно было получить принципиальное согласие и понять, во что оно обойдется мне, комитету или губернаторскому дому. Последнее беспокоило особо: мне еще за масленичный бал не выставляли счет, а в свете никто не играет в одни ворота. И то, что формально дворянское собрание предоставляло свои помещения для балов и прочих увеселений бесплатно, значения не имело.

Прежняя Анна, конечно, не раз была в здании дворянского собрания на Московской, но я сейчас впервые увидела его своими глазами. Три этажа, каменный фасад. Первые два этажа с высоченными потолками и большими окнами, щедро впускающими свет. Третий — и сам пониже, и окна попроще. В этом здании можно было бы разместить не только благотворительную ярмарку, но и весь наш приют, богадельню и городскую больницу, вместе взятые.

Служитель у входа поклонился нам.

— Милостивые государыни, вас велено тотчас провести к его сиятельству.

Прямо от входа наверх вела широкая лестница, на втором этаже располагался огромный бальный зал — я знала об этом из памяти прежней Анны. Однако служитель, приняв одежду, повел нас по длинному коридору первого этажа, куда выходили двери канцелярских кабинетов. Там моя предшественница не была ни разу.

Кабинет Корсакова находился в самом конце коридора, замыкая его. Служитель доложил о нас и почти сразу распахнул дверь. Мы миновали приемную и вошли внутрь.

Кабинет предводителя дворянства был куда просторней губернаторского, и света в нем за счет трех окон, выходивших на три стороны света, было куда больше. Между окнами стояли шкафы с бумагами. На столе у Корсакова лежала раскрытая тетрадь с колонками дат и короткими записями. Я мазнула по ней взглядом, но решила не вчитываться. Однако Корсаков мое любопытство заметил:

— Выбираете день для вашего дела?

— Оставлю это вам, Алексей Дмитриевич.

Мы с Белозеровой сели, Корсаков вернулся на свое место.

— Я получил вашу записку, Анна Викторовна. Вы хотите устроить благотворительную ярмарку в пользу приюта в помещении дворянского собрания, правильно?

— Да. Было бы очень мило, если бы собрание могло предоставить для ярмарки главный зал, гардероб и, возможно, несколько соседних с ними комнат. На один день, примерно через месяц.

— Не в обиду будь сказано, Анна Викторовна, но вы говорите так, будто пока сами не уверены в том, чего именно желаете.

— Я смогу сформулировать точнее, сколько места понадобится, когда буду знать хотя бы приблизительно, сколько дам согласится участвовать в этом мероприятии, присоединится ли купечество и позволите ли вы, Алексей Дмитриевич, чтобы в зал Дворянского собрания впускали не только дворян, но и просто чистую публику.

Пост, конечно, самое подходящее время для благотворительности, но, если говорить начистоту, дворяне к весне успевали поиздержаться, к тому же наступало время проверять запасы семян на посев и докупать необходимое, а новая прибыль появится только поздней осенью. Поэтому рассчитывать только на дворян я бы не стала, но Корсаков мог судить иначе.

— Вы хотите собрать как можно больше средств для сирот. — Похоже, для Корсакова ход моей мысли не стал неожиданным. — Чистую публику можно допустить, но тогда вам придется съездить на поклон к Строганову и попросить охрану.

Прекрасно. Сначала я сообщаю начальнику сыскной полиции, что ему самому бы не мешало постоять в углу и поразмыслить о своих методах воспитания дочери, а потом приезжаю к нему же просить охрану. Светская жизнь замечательно развивает гибкость позвоночника.

— Полагаете, без этого нельзя? — спросила я. — Театр же как-то обходится без охраны.

— Театр обходится без того, чтобы каждый раз просить охрану у Строганова. Туда входят по билетам, там есть капельдинеры, способные утихомирить нарушителя порядка. Вы же намерены впускать в Собрание всех желающих из чистой публики. Непрерывный поток людей, который превратит помещения собрания в базарную площадь. — Корсаков покачал головой. — Некрасиво выйдет, если милосердный порыв запомнится дракой, давкой или кражей. Чтобы этого не случилось, кто-то должен будет следить за входом, гардеробом, лестницей и теми господами, которые под видом благотворительности решат погреться в тепле.

— Вы правы, — пришлось мне признать. — Я съезжу к Дмитрию Александровичу и сообщу вам о его ответе.

— Буду вам очень благодарен. Что касается даты — предварительно запишу себе двенадцатое апреля. Вы согласны?

Мы с Белозеровой переглянулись и кивнули.

— Кто будет вести книги? — продолжил расспросы Корсаков.

— Я, — сказала Софья Андреевна. — Деньги будет считать Павел Егорович Сумской.

— Наслышан о нем. Думаю, представителей купеческого сословия вы найдете. Помещение дворянское собрание предоставит бесплатно, дрова и служителей — тоже. Однако о свечах и уборке придется позаботиться благотворительному комитету. Равно как и о компенсации возможных повреждений.

— Согласна, — кивнула я.

Как-то слишком легко все получается. За исключением Строганова, конечно.

— Тогда, с вашего позволения, я вас покину, — сказала Белозерова. — Анна Викторовна прекрасно справляется без моего участия.

Она еще раз подтвердила, что книги и отчетность берет на себя, попрощалась с Корсаковым и вышла вслед за служителем.

Я проводила ее взглядом.

— Еще, полагаю, вам понадобится буфет, — заметил Корсаков. — В середине апреля, конечно, уже не морозит как на Крещение, но все же у нас не Кавказ. После сырого весеннего ветра люди захотят согреться.

— Спасибо за напоминание. — Я открыла блокнот и взялась за карандашик.

— К тому же собранные деньги за вычетом понесенных расходов тоже можно будет передать на благотворительность. — Корсаков кивнул сам себе. — Буфет Собрание возьмет на себя. И прислугу для него.

— Вы слишком щедры, ваше сиятельство.

— О, нисколько. — Он улыбнулся. — У меня свои интересы.

— Какие же?

— Было бы не слишком прилично, если бы светлоярское дворянство оставалось лишь владельцем стен. Со стороны могут решить, что оно лишь оплачивает предприятие губернаторского дома.

— Не думаю, что кто-то действительно так решит. Всем известно, как ревностно вы защищаете интересы нашего сословия.

Он снова улыбнулся.

— Мне хотелось бы, чтобы ваша ярмарка не осталась случаем. Пусть она будет ежегодной — и проходит в этих стенах. На прежних условиях.

На первый взгляд звучало так, будто Корсаков был уверен: ярмарка пройдет так хорошо, что ее просто необходимо будет повторить. По факту — благотворительность под патронажем губернаторши окажется прописана на территории дворянства, и каждый год город будет об этом вспоминать.

— Я могу обещать от своего имени, но не от имени комитета. Если я вдруг покину его…

— Обстоятельства имеют свойство меняться, понимаю, — согласился Корсаков. — Тем не менее ваше слово для меня многое значит, Анна Викторовна.

— Тогда вы его получили, — кивнула я.

Со стороны мы с Корсаковым, наверное, напоминали двух китайских болванчиков: только и делаем что улыбаемся и киваем.

— Далее: я бы очень хотел, чтобы объявления о будущей ярмарке учли участие дворянства в делах благотворительности.

— В объявлениях будет сказано, что ярмарка проводится попечительским комитетом, организованным при Приказе общественного призрения, и при активном содействии губернского дворянства.

Я поморщилась про себя: фраза получилась длинной, и непонятно, кто на ком стоял. Но Корсаков понял.

— Это было бы очень любезно с вашей стороны. — Он в который раз улыбнулся. — Я должен вам ответную любезность: например, помочь распределить пригласительные билеты для желающих поучаствовать среди дворян города.

Любезность. В переводе с русского на человеческий это означало: я сам решу, кто из дворян будет участвовать в вашей ярмарке и чьи фамилии будут публично представлены в благотворительном поле. Чьи жены и дочери покажут себя, а чьи останутся за бортом.

С другой стороны, мне уже не раз и не два напомнили, что моя предшественница успела основательно подмочить собственную репутацию в этом городе. Так что, возможно, это выгодно нам обоим.

Но просто так сдаваться не подобало. Хотя бы потому, что сейчас Корсаков проверял, соглашусь ли я стать удобной вывеской или все же захочу оставить за собой руль.

— Я бы хотела, чтобы список участниц мог утвердить комитет.

Он приподнял бровь:

— Вы полагаете, я приглашу неподобающих дам?

— Я опасаюсь, что подобающих окажется больше, чем сможет вместить зал.

— Извольте. Я пришлю комитету больше имен, чем найдется мест. Вычеркивать будете сами.

Каждая вычеркнутая фамилия — обиженное семейство, и Корсаков любезно передал мне честь быть той, на кого станут обижаться вместо него. Он сохраняет роль благодетеля, мне достанется возможность наживать врагов.

— Вы удивительно щедры, ваше сиятельство. Комитет расставит имена в порядке поступления, а дальше все решит вместимость зала. Обижаться на аршин затруднительно даже в Светлоярске. А кому не достанет места на этот раз, станут первыми в очереди на следующую ярмарку. — Я улыбнулась. — Либо, если хотите, распределим места жребием. Это самый беспристрастный способ обидеть всех поровну.

— И лишить предприятие людей, чье участие могло бы быть особенно полезным, — возразил он.

— Назовите таких людей поименно. Комитет оставит за ними места. Остальные в порядке изъявления желания — если дамы в самом деле начнут наступать друг другу на пятки.

— Список будет коротким, — пообещал Корсаков. — Что ж, Анна Викторовна, полагаю, мы условились. За вами визит к Дмитрию Александровичу.

Он придвинул к себе тетрадь, обмакнул перо в чернильницу и сделал запись. Я не стала читать вверх ногами. И так знала, что там теперь стоит двенадцатое апреля.

— Позвольте, я провожу вас.

Он сам довел меня до дверей, подождал, пока служитель поможет мне одеться. Я думала, здесь мы и распрощаемся, но Корсаков вышел вслед за мной на улицу и помог сесть в сани.

Прощаясь, он задержал мою руку на секунду дольше положенного — ровно на ту секунду, которая означает не вольность, а подпись под договором.

— Признаться, я давно не получал такого удовольствия от беседы о благотворительности.

— Взаимно, ваше сиятельство.

Сани тронулись. Пора было подбить баланс.

Получено: стены, дрова, служители, буфет с официантами и сам предводитель дворянства в качестве заинтересованного лица. Уплачено: ежегодность, строка в объявлениях, квота на «особенно полезных» и поездка на поклон к Строганову. В рублях — почти даром. В обязательствах… Я хмыкнула. В свете действительно никто не играет в одни ворота. Просто счет здесь выставляют не в деньгах.